МОСКВА, 22 июн -. Контрразведка органов государственной безопасности СССР перед Великой Отечественной войной получала из германского посольства в центре Москвы информацию о готовящемся нападении Гитлера и докладывала ее советскому руководству, рассказал историк спецслужб, эксперт Национального центра исторической памяти при Президенте РФ Олег Матвеев.
В понедельник исполняется 85 лет со дня начала Великой Отечественной войны. В России 22 июня — День памяти и скорби.
«Широко известно, что о планах гитлеровской Германии по подготовке нападения на Советский Союз Иосиф Сталин регулярно получал доклады от внешней разведки (1-го Управления) НКВД-НКГБ СССР и военной разведки Красной армии (5-е управление РККА)», — сказал Матвеев.
Но и от контрразведчиков НКГБ предвоенная обстановка требовала не только мер по противодействию германскому шпионажу, но и решительных действий по добыванию информации о планах и замыслах нацистов из недр их посольства в Москве, подчеркнул историк.
«Поэтому за три месяца до начала Великой Отечественной войны сотрудники 2-го (контрразведывательного) Упpавления (начальник Петр Федотов) совместно с техническими специалистами 4-го отдела (применение оперативной техники, начальник Евгений Лапшин) НКГБ СССР, благодаря филигранно проведенной операции на посольском объекте, всего в полукилометре от Кремля, получили возможность записывать и докладывать руководству страны все происходящее в кабинете военного атташе Германии генерала Эрнста Кестринга», — сказал Матвеев.
В особняк главного немецкого военного разведчика в Москве специалисты с Лубянки проникли в марте 1941 года под видом ремонтной бригады подземных водопроводных коммуникаций и незаметно установили технику слухового контроля.
«Проведенная операция позволила ежедневно контролировать доверительные беседы между собой сотрудников военного атташата, а также совещания с их коллегами из дипмиссий сателлитов Германии: Японии, Финляндии, Венгрии, Болгарии, Словакии и других стран, приходившими к ним поделиться добытой информацией об СССР и РККА и обсудить военно-политическую ситуацию в мире», — отметил Матвеев.
В отличие от агентурных сообщений разведки, достоверность сведений, добываемых контрразведкой, и направляемых Сталину в виде переведенных на русский язык стенограмм бесед иностранных военных дипломатов без каких-либо купюр и комментариев, советский вождь ни разу не подверг сомнению, добавил историк.
«Информации к размышлению в этих разговорах было более чем достаточно. Сведения, получаемые сотрудниками контрразведки, безусловно, вносили свою лепту в понимание руководством страны запутанной картины предвоенного мира», — сказал историк.
По словам Матвеева, записи бесед и совещаний наглядно показывали уровень знаний немцев и их сателлитов советской действительности, степень оценки боеготовности Красной Армии, возможностей оборонной промышленности страны и ее мобилизационной готовности.
«Особенность ситуации того времени состояла в том, что немецким разведчикам не нужно было предпринимать сверхусилия для добычи военной и военно-технической информации. Частично они ее и так получали от советской стороны совершенно открыто», — добавил Матвеев.
Так, в марте-апреле 1941 года немецкая делегация авиационных специалистов и дипломатов авиационного атташата посетила несколько передовых авиа- и моторостроительных предприятий, в том числе выпускавших лучшие советские самолеты того времени – истребитель МиГ-3 и пикирующий бомбардировщик Пе-2. Немцам хотели показать современный уровень авиационной техники, поступающей на вооружение Красной армии. С этой же целью их постоянно приглашали на военные парады. По замыслу советских вождей, впечатления от увиденного, доложенные в Берлин, должны были отрезвляюще подействовать на военно-политическое руководство Германии и остановить замыслы войны против СССР, пояснил Матвеев.
«Однако Гитлер, объявивший Советский Союз «колоссом на глиняных ногах», и слушать не желал взвешенные, объективные оценки оборонного потенциала СССР и мнения о пагубности войны с ним. Поэтому державшая «нос по ветру» военная разведка, докладывала ему именно ту информацию, которая укладывалась в его «гениальную» концепцию», — сказал Матвеев.
По словам Матвеева, в этом отношении показательна доложенная Сталину контрразведкой НКГБ стенограмма диалога между германским военно-морским атташе Баумбахом и помощником авиационного атташе Вундерлихом после его посещения вместе с делегацией авиационных заводов в апреле 1941 года.
«Мы теперь имеем точное представление о русской авиации, об их инженерах и техниках. В Берлине теперь будут иметь действительную картину русского воздушного флота. Их заводы чисты и в общем производят очень хорошее впечатление. Рабочие работают серьезно, внимательно», — процитировал Матвеев слова Вундерлиха.
Но на вопрос своего коллеги о том, смогут ли русские такими темпами догнать немцев лет так через десять, Вундерлих ответил: «Я думаю, что им нужно больше десяти лет».
Соответственно, именно в таком ключе, в рамках гитлеровской концепции «Россия – колосс на глиняных ногах», немецкие разведчики и информировали командование своей армии, добавил Матвеев.
«А когда война уже была проиграна, бывший начальник Верховного командования вермахта Вильгельм Кейтель накануне Нюрнбергского процесса заявил на допросе представителю советской разведки: «До войны мы имели очень скудные сведения о Советском Союзе и Красной Армии, полученные от нашего атташе», — добавил историк.
Ему вторил и его сослуживец, бывший начальник штаба оперативного руководства объединенного командования вермахта генерал-полковник Альфред Йодль, который на Нюрнбергском процессе в 1946 году признал, что германская разведка не смогла предоставить руководству достоверные сведения о военной мощи и стратегических ресурсах Советского Союза. «Мы страдали постоянной недооценкой русских сил», – говорил Йодль.
В некоторых разговорах немецких военных дипломатов отчетливо звучала тема о приближении угрозы войны, о чем контрразведчики с Лубянки незамедлительно информировали руководство страны. Матвеев процитировал соответствующие архивные материалы.
Так, например, в записанном 25 апреля 1941 года разговоре между заместителем германского военного атташе полковником Гансом Кребсом и помощником военного атташе майором Владимиром Шубутом, последний заявил: «Ну, с Грецией мы теперь справились. Скоро начнется новая жизнь — СССР… Но они еще не замечают, что мы готовимся к войне».
Далее речь пошла о предстоящем посещении сотрудниками атташата военного парада на Красной площади 1 мая 1941 года. «Для подсчета мы можем использовать парад блестяще. Одинаковые две дивизии они не показывают, так как это не производит впечатление. Научились в этом отношении у французов, которые совершали подобную оплошность, а потом вышел пшик. Ну, что ж, посидим на параде и постараемся все записать», — продолжал свои умозаключения Шубут.
Позже на приеме в посольстве на вопрос о его впечатлениях от посещения парада Кребс заявил: «Все вы здесь слишком верите советской пропаганде! Считая нас, немцев, дураками, Кремль хочет заставить поверить, что участвовавшая в параде дивизия действительно оснащена оружием, которое сегодня провезли по Красной площади». Если речь идет о трех показанных на параде длинноствольных орудиях, то они были изготовлены на пльзеньском заводе «Шкода», говорил Кребс.
«И мы точно знаем, что во всем Советском Союзе имеются всего лишь три таких орудия. Это значит, что современная техника, которую мы видели на параде, собрана со всего Советского Союза, чтобы произвести впечатление на иностранцев, которых здесь считают дураками», — добавил он.
Кребс тогда и в страшном сне представить себе не мог, что ровно через четыре года, ранним утром 1 мая 1945 года, в окруженном и полуразрушенном Берлине, он – уже в звании генерала пехоты, будучи последним начальником генерального штаба вермахта, явится в качестве парламентера к командующему 8-й гвардейской армии, бывшему военному атташе в Китае, генерал-полковнику Василию Чуйкову с информацией о самоубийстве Гитлера и создании правительства Карла Деница, а главное – с просьбой о перемирии, сказал Матвеев.
«Получив отказ в перемирии (только полная и безоговорочная капитуляция!) и вернувшись в рейхсканцелярию, Кребс покончит жизнь самоубийством. А его останки, вместе с останками Гитлера, жены фюрера Евы Браун, двух их собак, а также всей семьи Геббельс станут своеобразным «трофеем» советской военной контрразведки», — сказал историк.
Советские «особисты» будут перезахоранивать их четыре раза на территории объектов Группы советских войск в Германии (ГСВГ), и, наконец, по указанию председателя КГБ СССР Юрия Андропова уничтожат путем сожжения в апреле 1970 года, добавил Матвеев.
И все же перед войной Кребс и Кестринг пытались образумить Гитлера — но безуспешно. Это следует протокола допроса генерал-лейтенанта германской армии, бывшего командира 110-й пехотной дивизии Эбергарда фон Куровски.
«В июне или июле 1942 года в разговоре с начальником генерального штаба 9-й армии генералом Кребсом, в штабе 9-й армии, последний мне рассказал, что он до начала войны предупреждал Гитлера о силе Красной армии и твердости политических и экономических позиций советской системы», — процитировал Матвеев показания Куровски.
Аналогичное предупреждение было, по словам Кребса, и со стороны военного атташе Германии в Москве Кестринга, но Гитлер ответил Кребсу, что он лучше знает Россию, говорил Куровски.
По мере приближения к роковой июньской дате в разговорах германских военных разведчиков тема предстоящего нападения на СССР звучала все явственней, а их настрой на итог кампании все более самонадеянным, сказал Матвеев.
По его словам, 13 и 15 мая 1941 года оперативная техника НКГБ зафиксировала несколько разговоров между чинами германских военного и военно-морского атташатов. Матвеев процитировал выдержки из записей этих бесед.
«Наступать – вот единственно правильная вещь. Конечно, русские против войны. Я думаю, что все же они боятся», – это заявил военный атташе Эрнст Кестринг.
«У меня создалось такое впечатление, что русские пока спокойны», – высказал предположение военно-морской атташе Норберт фон Баумбах.
Кестринг при этом был полностью самоуверен.
«То дело, о котором мы говорили, должно оставаться в абсолютной тайне. Эти две недели должны быть решающими… Природные богатства! Это будут наши естественные завоевания, о которых мы заявили во всеуслышание в международных кругах… Я убежден, что в этом деле мы выйдем победителями – прокатимся по этому Союзу. Мы будем вести войну до тех пор, пока, по крайней мере, не захватим Украину», – подытожил тогда Кестринг.
А 31 мая 1941 года в разговоре между германским военным атташе и словацким посланником прозвучала фраза, во много объясняющая боязнь Сталина ситуаций, способных спровоцировать войну, сказал Матвеев.
«Здесь нужно осуществить какую-нибудь провокацию. Нужно сделать так, чтобы здесь был убит какой-нибудь немец и тем самым вызвать войну», – заявил тогда Кестринг словацкому визави.
А буквально за два дня до начала войны на стол Сталина легло очередное спецсообщение контрразведки НКГБ, основанное уже не на «прослушке» особняка Кестринга, а на агентурных материалах. В нем приводились слова посла Германии Фридриха-Вернера фон дер Шуленбурга, доверительно высказанные советскому гражданину, вхожему в немецкое посольство, сказал Матвеев. Этого человека посол обоснованно считал источником советской контрразведки и прекрасно отдавал себе отчет в том, что его откровения в течение нескольких часов будут доложены руководству Советского Союза, добавил историк.
«Я лично очень пессимистически настроен и, хотя ничего конкретного не знаю, думаю, что Гитлер затевает войну с Россией. В конце апреля я виделся лично с Гитлером и совершенно открыто сказал ему, что его планы о войне с СССР – сплошное безумие, что сейчас не время думать о войне с СССР», — процитировал Матвеев сказанное тогда Шуленбургом.
Германский посол тогда рассказал, что он из-за этой своей откровенности впал в немилость у Гитлера, рискует своей карьерой и, может быть, скоро окажется в концлагере.
«Я не только устно высказал свое мнение Гитлеру, но и письменно доложил ему обо всем. Зная хорошо Россию, я сказал Гитлеру, что нельзя концентрировать войска у границ Советского Союза, когда я ручаюсь, что СССР не хочет войны», — говорил Шуленбург.
Будучи ярым сторонником советско-германского сотрудничества, и, видимо, понимая, что его дни как посла в СССР фактически сочтены, Шуленбург решил довести до советского руководства свою позицию и в какой-то степени снять с себя ответственность за развязывание войны, пояснил Матвеев.
«Эта принципиальность позже приведет его в стан антигитлеровского заговора, закончившегося неудачным покушением на фюрера 20 июля 1944 года», — добавил историк.
Шуленбург рассматривался участниками антигитлеровской оппозиции в качестве возможного кандидата на пост министра иностранных дел. А сам он даже выражал желание перейти через линию фронта, чтобы от имени заговорщиков договориться с СССР о прекращении войны. После провалившегося переворота и попытки устранения Гитлера, Шуленбург, в числе других заговорщиков, был арестован и 10 ноября 1944 года повешен в берлинской тюрьме Плетцензее.
Источник: РИА