Австрийский космонавт Фибек: я выучил русский язык для полета в космос

– Уже 30 лет прошло после вашего полета в космос. Как вы сегодня оцениваете этот опыт спустя столько лет?

– Это, конечно, очень впечатляющий момент в жизни, который никогда не исчезнет (говорит по-русски – ред.). Там было много разных эмоциональных моментов, которые очень долго остаются в памяти.

– Как, по-вашему, изменилось восприятие космоса и его значение для человечества с 1991 года?

– Ну, тогда, уже 35 лет назад, космос развивался в разных направлениях. Уже были беспилотные полеты, существовали коммерческие применения – наблюдение Земли, телекоммуникации и так далее. Пилотируемые полеты тоже служили науке и освоению космоса. Сегодня появились и коммерческие пилотируемые полеты. В целом цели и масштабы использования космоса стали значительно выше, чем тогда. В то время запускалось, может быть, около 20 ракет в год. А сейчас – практически каждый день. Это в разы больше, понимаете? Поэтому все стало совсем по-другому.

Есть разные миссии. Освоение космоса – это, я бы сказал, дальнейшее развитие человечества, преодоление новых границ, как в пилотируемых, так и в беспилотных полетах.

С другой стороны, существует очень много коммерческих запусков, особенно на околоземной орбите, где выводятся многочисленные спутники – для наблюдения Земли, связи, телевидения или интернета. Космос сегодня используется очень активно, и все это имеет важное практическое значение.

– Где вы так замечательно выучили русский?

– Я ведь прожил два года в Звездном городке, проходил подготовку на русском языке, поэтому мне нужно было говорить по-русски. В начале я вообще не знал русского, но мне пришлось его учить, так как это было частью программы. А потом, когда работаешь в экипаже, язык приходит со временем.

– И сколько времени вам понадобилось, чтобы свободно заговорить на русском?

– Это заняло много времени. Первые четыре месяца мы очень интенсивно учили русский язык – каждый день, с университетским профессором, нас было двое: мой коллега и я. И, думаю, примерно через полгода начался прогресс – потом я стал говорить все лучше и лучше.

– (беседа продолжается на немецком – ред.) Вы летали вместе с советскими космонавтами. Какие впечатления у вас остались от работы с ними?

– У меня остались очень хорошие впечатления, еще со времени подготовки в Звездном городке, когда я работал с коллегами из Советского Союза и других стран. Все были очень отзывчивыми, сотрудничество было отличным. И в нашем экипаже сложились очень близкие дружеские отношения, которые сохраняются до сих пор.

– Да, мы до сих пор на связи. Сейчас это, к сожалению, стало сложнее с Россией, потому что WhatsApp* (принадлежит Meta*, которая запрещена в России как экстремистская – ред.) уже не работает так, как раньше. С казахстанскими коллегами связь сохраняется. Но мы стараемся не терять контакт. И то, что мы продолжаем общаться спустя 35 лет, показывает, насколько крепкими оказались эти отношения. Мы были близки не только как коллеги и друзья – наши семьи тоже хорошо общались между собой. Это было хорошее время.

– На русском. Поэтому мне и пришлось выучить русский язык.

– Сотрудничество с коллегами было очень хорошим. Я, например, много работал над экспериментами вместе с моим командиром Александром Волковым. Также с Сергеем Крикалевым, который был на станции – все были очень отзывчивыми. В нашем экипаже сложилась очень тесная дружба. Нам было весело, чувство юмора было очень важной частью атмосферы в группе. Никаких серьезных трудностей или проблем не было. Мы всегда помогали друг другу, и работа была очень продуктивной.

– Замечали ли вы культурные различия?

– Конечно, различия есть: один – казах, другой – русский, третий – украинец. Но в конечном счете мы все – люди.

– В целом сам полет, благодаря очень интенсивной и хорошей подготовке, оказался, условно говоря, «легким». Но, пожалуй, самым трудным оказалось пережить посадку. Потому что до этого я уже около недели находился в невесомости – мышцы ослабевают, и сам процесс возвращения на Землю выдался очень тяжелым. Это немного меня удивило. Переход от невесомости к сильным перегрузкам оказался более ощутимым, чем я ожидал. Я был к этому подготовлен, но все равно это стало неожиданностью.

– Например, когда входишь в атмосферу, начинаешь ощущать, как постепенно возвращается гравитация. Это чувствуется буквально физически: например, ручка, которая до этого парила, вдруг начинает опускаться на грудь. И ты понимаешь – сила тяжести возвращается. И это ощущение становится все сильнее. В какой-то момент я подумал: «Ого, это уже серьезная нагрузка». Я спросил командира: какая сейчас перегрузка? Он ответил: 0,3 g. А на Земле у нас 1 g. То есть 0,3 – это еще очень мало, а мне уже казалось, что это тяжело. А потом перегрузка достигает 4-5 g (ощущение, при котором тело становится в несколько раз тяжелее обычного – ред.) – и тогда я понял: это сложнее, чем я ожидал.

– Нет, в полной мере – нет.

– Да, действительно. Практически сразу после старта у меня родилась дочь. Я узнал об этом на следующий день. Это был очень сильный и позитивный эмоциональный момент – не только для меня, но и для всей команды. Это создало очень хорошую атмосферу, своего рода эйфорию.

– Думаю, как и любой отец: когда узнаешь, что стал отцом, и что все прошло хорошо – это огромное облегчение и радость. К тому же сам старт – это критический момент. Он прошел успешно, мы благополучно прибыли на станцию. Все это вместе создает очень сильные положительные эмоции.

– Конечно, все порадовались. Была очень позитивная атмосфера.

– Да. Коллеги обычно предупреждают: не стоит сразу смотреть в иллюминатор, потому что корабль вращается, и это может вызвать тошноту. Есть так называемая «космическая болезнь», когда из-за невесомости людям становится плохо. Но, конечно, из любопытства все равно немного смотришь, и это производит очень сильное впечатление. Первые моменты, когда видишь Землю, ее кривизну, огромные пространства… это действительно впечатляет. И довольно быстро мы пролетели над Австрией, и я уже смог распознать: да, это Австрия, вот этот регион. Это было очень необычно. Ну и как это описать… трудно передать словами. Видишь Землю с расстояния – это не так уж и высоко, около 500 километров, но обзор огромный. Ты видишь большие участки поверхности и всю красоту планеты. Наблюдаешь восходы и закаты. И всегда видно атмосферу – очень тонкий слой. Она разного цвета, в зависимости от условий, но главное – она становится все тоньше и тоньше. Если смотреть на Землю со стороны, этот слой можно сравнить с толщиной кожуры яблока. Он очень тонкий. И тогда понимаешь, насколько важно защищать атмосферу, потому что именно она обеспечивает жизнь на Земле.

Также поражает, насколько Земля голубая. Три четверти поверхности – это вода. Когда смотришь на карту в школе, этого не ощущаешь, потому что она плоская. А когда видишь планету как шар – понимаешь, насколько там много синего цвета.

– Да, изменилась.

– В двух направлениях. Первое – это экология. Потому что ты видишь не только красоту, но и ущерб, который люди наносят планете. Это был примерно 1991 год, незадолго до этого шла война в Ираке. Горели нефтяные месторождения, и дым покрывал весь Персидский залив – серо-черные облака. Это было видно. Видно загрязненные реки – темные, почти черно-коричневые, которые впадают в светло-бирюзовое море, и видно, как долго вода очищается. Видны вырубки лесов, например, в Бразилии. Это производит сильное впечатление. Понимаешь, что нужно об этом говорить.

И в то же время тогда шла война в Югославии. Когда смотришь сверху, не видишь никаких границ – не видно, где Хорватия, где Словения, где Сербия. Видна только красивая природа. И возникает вопрос: что делают люди, которые там воюют и убивают друг друга? Это было вторым направлением того, как изменилось мое восприятие – вопрос сосуществования людей. Границ сверху не видно. Это все условности, созданные человеком.

– Таких моментов много. Старт, посадка. Очень эмоциональным моментом была новость о рождении дочери. А затем – когда я впервые ее увидел: на третий или четвертый день на станцию передали видеозапись.

– В целом – нет. Еда, конечно, отличается, это понятно. Но тишина и возможность уединиться – это там тоже есть. Больше всего не хватает семьи и близких друзей, потому что такие впечатления хочется с кем-то разделить.

– Это, прежде всего, влияние на человеческое тело. Отсутствие гравитации – важный фактор, но в основном это становится проблемой при возвращении на Землю. Жить в невесомости можно нормально, но потом нужно следить, чтобы мышцы оставались сильными, чтобы снова адаптироваться к гравитации. Это серьезный вызов. Поэтому там мы обязательно тренировались, каждый день.

– Да, есть небольшие изменения – например, может немного измениться восприятие вкуса и подобные вещи. Но это не играет большой роли. Самое важное – оставаться здоровым и в хорошей физической форме. Для этого нужно много тренироваться: до двух часов в день – беговая дорожка, велотренажер, эспандеры, силовые упражнения, чтобы сохранить мышечную массу.

– Могу говорить только за себя. У меня был один момент примерно за четыре дня до старта, когда я подумал, что при запуске может произойти что-то серьезное. Это ведь очень ответственный этап. И у меня возникла мысль, что я могу не увидеть свою дочь, которая должна была родиться. Но в остальном ни в космосе, ни во время самого старта страха не было. Есть напряжение, концентрация, но не страх.

– Нет, моя жена тогда уже была в Австрии. Я находился на Байконуре, на космодроме. Это был короткий момент, когда я остался один в комнате. Потом я пошел к коллегам, и на этом все закончилось. Это помогло.

– Непосредственно о страхе – нет. Но перед стартом коллеги говорили, что они очень взволнованы, что чувствуют, как сильно бьется сердце и так далее. И, что интересно, это меня успокоило. Я подумал: «Ну все, теперь уже ничего не изменить. Нельзя просто сказать: я не полечу». И это, наоборот, придало спокойствие.

– Я бы не стал так однозначно утверждать. Для пилотируемой миссии – да, возможно. Но у Австрии и до этого были проекты в области космоса – в беспилотной программе, и не только с Советским Союзом, но и с ESA (Европейским космическим агентством – ред.) и НАСА. То есть сотрудничество уже существовало. И благодаря хорошему взаимодействию между советскими и австрийскими партнерами возникло предложение отправить австрийского космонавта. В этом смысле можно сказать, что это стало частью пути.

– Да, в основе два разных подхода, но оба очень хорошие. Российская подготовка носит более «школьный» характер: есть экзамены, четкая структура, расписание, хорошее планирование. И, как бы сказать, в технической части очень многое делается на практике. То есть, когда разрабатываются новые вещи, создается много прототипов, и все тестируется: выдерживает ли это вакуум, разрежение. Многое проверяется на реальном оборудовании.

В Америке система более свободная, она во многом основана на самостоятельности. Там нужно самому следить за своей физической формой и здоровьем. В то время как в России есть четкое расписание: например, физическая подготовка с тренером – и ты этим занимаешься. А в Америке это добровольно: ты сам должен найти время и сам несешь за это ответственность. Но, конечно, в итоге ты все равно должен уметь все необходимое. В американской технической подготовке многое моделируется – проводится много симуляций. Это тоже хорошо, но у этого есть свои пределы. В целом обе системы хороши, и их сочетание, вероятно, было бы оптимальным.

– Что было для вас самым впечатляющим в работе на станции «Мир»?

– Возможно, самым неожиданным для меня вначале было следующее: на Земле мы тренировались в макете – в модели один к одному. Там очень тесно, маленький объем, и перемещаться довольно сложно. А в реальности, в космосе, у тебя гораздо больше пространства, потому что можно использовать третье измерение. Вот как здесь: мы сидим, но не используем весь объем вокруг. А там – используем. Это было первое, что меня удивило. А самые красивые моменты – это, конечно, невесомость, само ощущение полета, возможность парить. И вид из иллюминатора – это потрясающе. И вообще вся техника, которая позволяет людям выживать на станции в космосе, в среде, непригодной для жизни.

Станция «Мир», если я не ошибаюсь, просуществовала около 15 лет. А МКС уже около 25-30 лет постоянно обитаема. Это выдающееся техническое достижение человечества.

– Помните ли вы какие-то интересные истории о российских космонавтах?

– Да, таких историй много, очень много выдающихся достижений разных людей. И мне повезло: за мою подготовку и обучение отвечал Алексей Леонов – очень известный российский космонавт, легенда и при этом мой близкий друг. Володя Джанибеков – тоже человек, который совершил невероятные вещи, например, спас космическую станцию. Моя жена и я поженились в Звездном городке, и он был нашим свидетелем на церемонии. В общем, есть очень много выдающихся людей и захватывающих историй о том, что они сделали. Впечатляющей стала история Володи Титова, пережившего аварийный старт. Там сработала система аварийного спасения (произносит по-русски – ред.). Ракета взорвалась при старте, незадолго до него. В таких случаях есть система безопасности: капсулу отделяют и катапультируют, и она затем приземляется на парашюте. И он это пережил – это, конечно, очень впечатляюще. Меня впечатлило также знакомство с Германом Титовым – вторым космонавтом, а также с Андрияном Николаевым. Эти люди очень впечатляют. Я также знал Валентину Терешкову – мы были в хороших отношениях. И мне посчастливилось познакомиться с семьей Гагарина. Они приезжали ко мне в Вену на конгресс астронавтов. Есть организация – Ассоциация участников космических полетов (Association of Space Explorers). Каждый год в разных странах проходит конгресс. В 1993 году я организовал такой конгресс в Вене, и туда пригласили семью Гагарина.

– Очень приятная, очень скромная женщина. Она всегда держалась сдержанно и даже немного застенчиво. Во время всего конгресса я время от времени подходил к ней, интересовался, как она себя чувствует. А в последний день был прощальный вечер с танцами. И я подумал: попробую пригласить ее на танец – согласится ли она. И она согласилась. Для многих это было неожиданно, потому что она держалась очень сдержанно. Мне это особенно запомнилось, потому что я увидел, что ей стало комфортнее, и что она действительно получает удовольствие от вечера. Я был этому очень рад.

– Трудно сказать. Наверное, я бы не говорил с ним о чем-то особенном. В каком-то смысле мы ведь «свои» люди. Его опыт – это то же, что пережили и мы. Но он был первым. И все мы потом учились у него. Каждый раз, когда человек делает что-то впервые, чего до него никто не делал, это всегда захватывающе и интересно. Полет в космос сам по себе остается чем-то особенным. Но я был уже номером 253 – то есть до меня это сделали 252 человека. И, конечно, каждый передает свой опыт: какие ощущения, чего ожидать, что ты почувствуешь. Но это не значит, что мы между собой обсуждаем это как-то особенно… Я бы сказал, это скорее профессиональное общение.

– Станция «Мир» была запущена в 1986 году. Это была уже восьмая космическая станция, созданная Советским Союзом. Современная МКС не так уж сильно отличается. Она больше по размеру, некоторые вещи там уже другие, потому что накопился больший опыт. Но в целом принципы те же самые. Конечно, появились новые компьютеры, новые способы связи – тогда этого просто не было, потому что технологии были другими. Сейчас все изменилось. Но в основе – все очень похоже.

– Я думаю, да. Особенно когда речь идет об исследовании и освоении космоса – здесь политика должна оставаться в стороне. И, к счастью, несмотря на конфликты и сложности, сотрудничество на Международной космической станции продолжается между всеми участниками: россиянами, американцами, японцами, европейцами. Это очень хорошо.

С другой стороны, сейчас много коммерческих проектов. Здесь политика тоже не должна вмешиваться – это должно быть пространство для честной конкуренции. Политика должна создавать рамочные условия, но не более.

– Я скажу так: мне повезло в США познакомиться со многими астронавтами программы «Аполлон» – не со всеми, но с очень многими, включая тех, кто был на Луне. Когда слышишь их рассказы – не только тех, кто ходил по Луне, но и тех, кто облетал ее, – с таким количеством деталей, понимаешь, насколько это реально.

Когда сам наблюдаешь запуски ракет – будь то «Союз» или шаттлы – это такие моменты, после которых любые теории заговора просто теряют смысл.

– Научные исследования – безусловно, да. И если из этого можно извлечь экономическую пользу – тоже допустимо. Но здесь важно, чтобы политика создала четкие правила.

– Чтобы доступ был справедливым, чтобы у всех были равные возможности. Не все страны смогут отправлять ракеты на Луну, но у других могут быть технологии – например, по использованию лунных ресурсов, получению кислорода и так далее. И здесь снова важна международная кооперация.

– Я в это не верю. Хотя, честно говоря, мне бы хотелось встретить что-то подобное – инопланетян или НЛО. Но за время моего полета этого не произошло. К сожалению (улыбается – ред.), ничего такого я не видел. Поэтому – нет, я в это не верю.

– Есть много историй, где люди сталкивались с чем-то, что сначала казалось необъяснимым. Но позже этому всегда находилось объяснение. Чем больше становилось космических полетов, тем больше удавалось понять и объяснить то, что вначале казалось загадочным. Да, в итоге всему находится объяснение. Иногда нужно глубже разобраться с точки зрения физики, но все оказывается объяснимым.

– С технологической точки зрения мы уже довольно далеко продвинулись. Основная сложность – это длительность полета. Потребуется большое количество топлива и соответствующие технические решения, и здесь ситуация не такая, как с полетом на Луну: туда можно долететь за три дня и почти сразу вернуться обратно. С Марсом все иначе. Существуют определенные периоды, когда расстояние между Землей и Марсом наиболее благоприятное – тогда перелет занимает около полугода. Затем нужно ждать примерно год, прежде чем появится возможность вернуться – и обратный путь тоже занимает около полугода.

– Потому что Земля и Марс продолжают двигаться по своим орбитам и удаляются друг от друга. Если попытаться вернуться сразу, полет займет уже не полгода, а, возможно, полтора-два года. То есть существуют так называемые «окна возможностей». С технической точки зрения это серьезный вызов. Кроме того, есть медицинские проблемы – прежде всего радиация, которая будет значительно сильнее. Здесь необходимы надежные защитные решения. Психологический фактор тоже важен, безусловно. Но есть, например, известный российский космонавт (Валерий – ред.) Поляков, который провел на станции 14 месяцев. Это серьезное испытание, но, думаю, оно преодолимо.

– Нужно учитывать, что речь идет о длительном времени – примерно три года вдали от Земли, без возможности быстро вернуться. Если что-то происходит на Луне – можно относительно быстро вернуться. На МКС – тоже. А с Марса – нет. Связь с Землей есть, но сигнал идет около 20 минут в одну сторону. Это означает совершенно другой уровень коммуникации, к которому нужно привыкнуть. Поэтому требуется очень серьезная подготовка и особый склад характера.

– Да, хотел бы. Но возраст дает о себе знать (сегодня Францу Фибеку 65 лет – ред.). И к тому времени, когда такой полет станет реальностью, я, скорее всего, уже не буду обладать необходимой физической формой. Для такого полета нужно быть в отличной форме, а через 10-15 лет это уже вряд ли будет возможно.

– Да, тогда – безусловно.

– Я в это не верю. Думаю, будут исследовательские станции – как сейчас в Антарктиде, где ученые живут и работают. Но массовой колонизации Марса, на мой взгляд, не будет. В этом нет смысла. У нас есть прекрасная Земля – лучше заботиться о ней.

– В последние годы космос стал доступен гораздо более широкому кругу людей и возможностей. Количество запусков резко возросло, а стоимость вывода спутников значительно снизилась. Благодаря этому появилось множество новых приложений, которыми мы пользуемся каждый день – в сфере связи и не только. Но есть и проблема – космический мусор. Здесь важно, чтобы политика создала четкие правила, иначе это может привести к серьезным последствиям. Если сталкиваются спутники – это экономический ущерб. Но если крупный обломок столкнется с орбитальной станцией с людьми – это уже может привести к трагедии.

– Я думаю, и то, и другое важно. Коммерческое направление уже сейчас развивается очень успешно. Но при этом освоение космоса – в смысле расширения границ, полетов к Луне, создания научных баз, полетов на Марс – это все остается в сфере исследований, а не коммерции. Часто бывает так, что сначала идут научные проекты, а потом на их основе появляются коммерческие применения.

– Он, безусловно, визионер, человек, который многое сделал и многого достиг. Но в то же время он в некотором смысле «идет по грани».

– Мне кажется, не все его идеи достаточно реалистичны. Иногда в них не хватает ощущения реальности.

– Несколько лет назад он говорил, что полеты на Марс станут возможны уже через один-два года. Но ему самому было понятно, что это невозможно. Кроме того, обсуждалась идея полетов на Марс без возвращения на Землю – по сути, по билету в один конец. Это не новая идея, но как реклама она сработала очень хорошо. В целом он отличный маркетолог и визионер, но у этого есть и обратная сторона.

– Если говорить о карьере – да, это помогло. Сначала я остался в космической сфере, но уже со стороны индустрии и управления. Я начал активно работать, и мои знания, а также связи с Россией оказались очень полезными благодаря совместным проектам. А возвращение к обычной жизни было непростым. Нужно было привыкнуть к тому, что ты становишься публичной фигурой. Сначала это было довольно сложно. Но потом стало легче – мы переехали в США, в Калифорнию, где меня никто не знал. В Австрии ситуация была другой. А когда мы вернулись домой спустя восемь-десять лет, это уже не было проблемой.

– Мечтайте и следуйте за своими мечтами.