В прошлом году исполнилось 300 лет со дня смерти Петра Великого, реформы которого обеспечили будущее России на все времена в качественно новой геополитической среде — сначала в Европе, а затем и в мире. Многие процессы в европейской и глобальной политике, а также мировом развитии вызрели в десятилетия после окончания холодной войны, особенно в контексте еще одного острого кризиса в отношениях между Западом и Россией, который был спровоцирован западными элитами на Украине. События прошедшего года позволяют с большей уверенностью, чем прежде, судить и о кристаллизации перспективных трендов в развитии страны и мира.
Победа под Полтавой и Ништадтский мир 1721 года по итогам Северной войны привели к созданию Российской империи, которая вошла в круг великих европейских держав. Иначе стране предстояло стать материалом для территориально-политического переустройства этой части Европы — возможность, на которую указывало внешнее вмешательство в наши дела в Смутное время. В 1707 году возникла Великобритания — как уния Англии и Шотландии в результате краха попытки шотландцев создать свою колониальную империю в Центральной Америке: теперь они решили принять участие в создании общей Британской колониальной империи. В это же время возникли Голландская Ост-Индская компания и Английская (с 1707 года — Британская) Ост-Индская компания — частные механизмы колонизации. Лишь только после восстания сипаев в 1857 году Индия перешла под госуправление, а королева Виктория была провозглашена королевой Индии. В 1776 году 13 североамериканских колоний Великобритании приняли Декларацию независимости и выиграли последовавшую Войну за независимость. В этом американцам помогла Франция, что стало одним из факторов осложнения ее собственного финансового положения и революции 1789 года.
Победив Наполеона на своей территории, Россия настояла на участии всех остальных европейских держав в нанесении ему окончательного поражения, на что ушло еще два года. На Венском конгрессе 1815-го был установлен первый и до сих пор единственный в истории порядок коллективной безопасности в Европе в формате «Европейского концерта» и провозглашения принципа легитимизма, то есть непризнания революционной смены власти. Лондон, участвовавший в антинаполеоновской коалиции, практически свернул свое участие в этой европейской системе, провозгласив политику «блестящей изоляции», неучастия в европейской политике, но одновременно присмотра за европейским равновесием, то есть недопущением территориального приращения одной из европейских держав без компенсаций всем другим. Возникший в результате упадка Оттоманской империи Восточный вопрос привел к тому, что именно Россия стала объектом коллективного давления Европы, что нашло свое выражение в Крымской войне 1854-56 годов (она же, по общему признанию историков, «нулевая мировая война»).
Эта война привела к частичному устранению России от европейских дел (горчаковское сосредоточение на внутренних реформах), что открыло путь к объединению Германии под властью Пруссии в результате бездарно проигранной Наполеоном III войны («фальшивая армия, фальшивая политика», писал Флобер). Федор Тютчев отмечал еще в середине века, что в центре Европы нет места для германской империи — только для Германии, объединенной как федерация, на что ушло три четверти века и две мировые войны. Начался отсчет времени к развязыванию Берлином Первой мировой с участием России на стороне англо-французской Антанты. Реализовалось пророчество Тютчева о европейской катастрофе в результате эксперимента Бисмарка. Киссинджер полагал, что только Бисмарк мог удержать созданную им Германию от катастрофы, так как прусская элита не обладала «политической культурой умеренности» и потому стремилась к абсолютной безопасности, которая возможна лишь за счет всей остальной Европы.
Однако главной целью германской политики было сдерживание развития России, чего в Берлине не скрывали. Немцы действовали в логике «ловушки Фукидида», стремясь предотвратить естественное экономическое укрепление России и ее превращение в ведущую экономическую державу Европы (темпы роста ее экономики в начале XX века в результате в том числе столыпинских реформ были аналогичны китайским в рамках нынешней глобализации). Лондон фактически провоцировал конфликт, отказываясь публично или по дипломатическим каналам довести до Берлина, что он не останется в стороне от европейской войны и выступит на стороне Франции, союзной России.
Две мировые войны, включая межвоенный период с опытом веймаризации Германии, составляют вторую Тридцатилетнюю войну. Она привела к биполярной конфронтации и холодной войне, которые в нарушение вестфальских принципов (Вестфальский мир подвел итоги Тридцатилетней войны 1618-1648 годов, вызванной Реформацией) ввели идейные/ценностные противоречия в межгосударственные отношения.
С окончанием холодной войны во весь рост встал вопрос о преодолении этой аберрации в общем потоке истории международных отношений. На смену переходному «однополярному моменту» приходит формирование на межцивилизационной основе многополярного миропорядка, утверждающего равенство ценностных систем и моделей развития различных культур и цивилизаций, подавлявшихся на протяжении пяти веков гегемонией Запада и его цивилизации. Обнажилась цивилизационная природа западной политики сдерживания России. Подтвердилась верность мысли Тютчева о том, что «самим фактом своего существования Россия отрицает будущее Запада» и тезиса Шпенглера (в его «Закате Европы») о цивилизационной отличности России от Запада, его «фаустовской» романо-германской цивилизации.
В Концепции внешней политики от 31 марта 2023 года Россия определена как «самобытное государство-цивилизация», что означает разрыв с европо- и западоцентризмом всей российской власти, включая советскую, на протяжении последних трех веков. В результате такого исторического цивилизационного самоопределения современная Россия позиционирует себя на стороне мирового большинства — Глобального Юга и Востока. Цивилизационно присущий характер внешней политики России проявлялся и прежде: срыв двух попыток насильственного объединения Европы, созыв Гаагских конференций мира в 1899 и 1907 годах, призванных предотвратить европейскую войну; политика мирного сосуществования двух систем, пробуждение Азии нашей революцией 1917 года и решающая роль в процессе послевоенной деколонизации. На очереди — преодоление неоколониальной и долговой зависимости развивающихся стран. Обращение к категориям культуры и цивилизации вывело Россию из когнитивной зависимости от Запада, обеспечив нам суверенитет на уровне познания и самопознания и такой важнейший козырь в нашей внешней политике, как цивилизационная совместимость, — на контрасте с либерально-глобалистскими элитами западных стран.
В результате промышленной революции и опиумных войн центр тяжести в мировой экономике сместился с Востока на Запад. Это стоило жизни миллионам ткачей в Индии и лишало будущего Китай. Параллельно на протяжении полутора веков осуществлялась «треугольная» работорговля с центром в Ливерпуле. В результате победы северян над южанами в Гражданской войне в США произошла унификация страны по промышленно-капиталистическим лекалам, что создало условия (включая разграбление ресурсов Юга) для американской индустриализации. Индустриализация объединенной Германии, в технологической зоне которой оказалась Россия, бросила вызов промышленной монополии Великобритании.
По итогам двух мировых войн США стали ведущей мировой промышленной державой с 52 процентами глобального ВВП в 1944 году. Императив участия в советской индустриализации обусловил установление дипотношений между Вашингтоном и Москвой в 1933-м. Договор в Рапалло 1922 года позволил сохранить технологические позиции Германии в СССР (как и впоследствии вывоз промышленного оборудования из побежденной Германии в счет репараций). Два первых послевоенных десятилетия обеспечили Советскому Союзу прорыв на таких направлениях, как ядерная энергетика и освоение космоса, на собственной технологической основе.
Затяжной экономический кризис 1970-х в США привел к разрядке и двустороннему контролю над вооружениями с СССР, начиная с Договора по ПРО (заключен по инициативе американцев, опасавшихся опережающего развития Москвой соответствующего потенциала). Для Запада это означало введение неолиберальной экономической политики (рейганомика/тэтчеризм), которая предавала забвению опыт Великой депрессии 1930-х и снимала ограничения на финансовый сектор, введенные Законом Гласса — Стиголла (был полностью отменен к 2000 году). Параллельно под аккомпанемент финансиализации американской и всей западной экономики был запущен процесс глобализации, который обслуживал интересы «инвестиционных классов» западных стран и привел к подъему остального мира, прежде всего Китая. Центр тяжести глобальной экономики в части ее реальных секторов (производство промышленных товаров) переместился с Запада на Восток. «Ветер с востока довлеет над ветром с запада»?
На рубеже XVII века появились первые центробанки, что позволило Нидерландам и Великобритании вести войны в долг. Централизация денежной эмиссии (Первый и Второй банки Соединенных Штатов) стала камнем преткновения в экономической истории Америки. Второй из них был упразднен первым «народным президентом» Эндрю Джексоном (1829-1837 годы), при котором Алексис де Токвиль совершил свою поездку по этой стране и в числе наблюдений заметил, что любая централизация, будь то создание постоянной армии или появление больших городов, угрожает демократии. Собственно, поэтому в Америке установилась «система Саффолк» с частной банковской эмиссией и саморегулированием.
В прошлом году случайно стало известно, что в 1835-м лондонский Сити предоставил британскому правительству колоссальный по тем временам заем в 35 миллионов фунтов на 180 лет для выплаты компенсации рабовладельцам в связи с отменой рабства в британских колониях. До сих пор держится в секрете, под какой процент и на каких иных условиях он был выдан. Но трудно не заключить, что на протяжении двух веков Британия всей империей работала на свои банки и существовала ради них. Что, наверное, потребует переписывания истории Великобритании, Европы и мира. В канун Первой мировой, в 1913 году, 26 американских банков во главе с Морганами, связанными с лондонским Сити, пролоббировали принятие закона о создании Федеральной резервной системы (ФРС) — американского ЦБ. Результатом стало то, что финансовые услуги, составлявшие в то время пять процентов ВВП США, выросли к настоящему времени до 70 процентов, что принято называть финансиализацией американской экономики. Реальная экономика сжалась донельзя, и это привело к разрушению среднего класса. И то и другое намерена восстановить администрация Трампа на путях реиндустриализации страны.
В 2000 году произошел доткомовский кризис, а в 2008-м — глобальный финансовый, спровоцированный ипотечным. Он продолжается до сих пор благодаря так называемому количественному смягчению, а попросту говоря, запуску печатного станка без всякой банковской коррекции (системные банки «слишком большие, чтобы дать им лопнуть»). Дело дошло до нулевых и отрицательных учетных ставок, что сделало госзаимствования дешевыми. Но госдолг США продолжал нарастать, составив на конец 2025 года 38 триллионов долларов при ежегодных выплатах по нему свыше одного триллиона, то есть одну шестую расходной части федерального бюджета, который последний раз сводился без дефицита четверть века назад. На росте долга сказались выплаты населению и бизнесу в связи с ковидом и рост ставки ФРС (до 5,5 процента), вызванный санкционным бумерангом украинского конфликта. По оценке Ларри Саммерса, в последний год администрации Байдена реальная инфляция составляла не менее восьми процентов. Наличие в активах американских банков низкопроцентных облигаций госзаймов привело к закрытию некоторых из них.
Трамповская Стратегия национальной безопасности трактует нынешний привилегированный статус доллара как одного из средств (и преимуществ), позволяющих «сделать Америку снова великой». Однако доля доллара в ЗВР центробанков мира опустилась до рекордного уровня в 58 процентов. В течение прошедшего года нарастал пузырь на фондовом рынке США, достигнув 500-процентной капитализации — рекордной за последние сто лет, причем без традиционной коррекции. Этот рост обеспечивают порядка десяти корпораций из сферы искусственного интеллекта (ИИ), притом что, по результатам исследования Массачусетского технологического института, 97 процентов опрошенных корпораций не отмечали роста производительности труда и своей доходности в результате применения ИИ.
В августе 2025 года в США был принят так называемый Гениальный закон, легализующий эмиссию стейблкоинов, приравненных к доллару ФРС, частными банками при запрете ее для самой ФРС. Складывается смешанная система денежной эмиссии, отсылающая к эпохе до создания ФРС и расширяющая возможности наращивания госдолга с помощью криптовалюты. Одновременно в течение ушедшего года на 56 процентов выросла цена на золото, которое стало активно приобретаться эмитентами криптовалют, включая Tether (USDT). Евросоюз в превентивном порядке ввел запрет на стейблкоины в рамках регулирования криптовалют (вступил в силу с 30 декабря 2024-го), а Пекин просто запретил крипту (при этом введенная им в 2015-м система электронных межбанковских сообщений и платежей CIPS, предполагающая в том числе клиринг, на середину 2025 года охватывала 185 стран).
Складывается впечатление, что Америка запустила процесс монетизации ресурсов любого рода на путях их приобретения частными американскими банками за стейблкоины, которые легче поддаются дефолту ввиду своей цифровой природы и частного характера их эмитентов.
Кристаллизация внутризападной биполярности, спровоцированная объединением Германии, привела к двум мировым войнам. Единство Запада как политического сообщества состоялось в результате поражения нацистской Германии (при решающей роли СССР) и милитаристской Японии (при решающей роли СССР и Китая). Оба противника до сих пор находятся под американской оккупацией и имеют с Вашингтоном двусторонние оборонные и иные соглашения. Срыв американцами (с опорой на Бельгию, ЕЦБ, МВФ и лояльных Вашингтону европейцев) попытки Евросоюза на саммите 18-19 декабря 2025 года наложить руку на российские суверенные активы, которые фигурируют в плане Трампа по урегулированию на Украине, говорит о том, что сдерживание Германии продолжает оставаться в центре европейской политики США. Наибольший политический ущерб при этом понесли канцлер ФРГ Фридрих Мерц и глава Еврокомиссии немка Урсула фон дер Ляйен.
В течение года стало более чем очевидным, что резкий вираж Трампа в сторону великодержавности означает конец Запада как геополитической величины. На то есть концептуальные положения Стратегии нацбезопасности, включая абсолютную ценность суверенитета и независимости Америки и национальных государств как акторов международных отношений. На одну доску со всеми остальными странами ставятся друзья и союзники в части выстраивания сбалансированных отношений в области торговли и инвестиций, имея в виду ликвидацию дефицита текущего счета платежного баланса США (который в сочетании с бюджетным дефицитом составляет порядка десяти процентов ВВП, вынуждая к внешним заимствованиям, ставшим реально единственным обеспечением доллара). На всех партнеров Вашингтона распространилась жесткая тарифная агрессия. А с союзников еще взяли обязательства покупать американский СПГ на сотни миллиардов долларов (для ЕС — на сумму в 750 миллиардов долларов в течение трех лет), инвестировать в США (Евросоюз — 600 миллиардов, Япония — 500 миллиардов и Южная Корея — 350 миллиардов). Неудивительно, что лидеры Японии, Южной Кореи и даже Австралии не заявились на саммит НАТО в Гааге в июне прошлого года.
Одновременно налицо идеологический антагонизм между трампистской Америкой, находящейся в состоянии консервативной «революции здравого смысла», и либерально-глобалистскими элитами большинства стран ЕС и Великобритании. Стратегия национальной безопасности не жалеет красок, указывая европейцам на дефицит демократии и перспективу «цивилизационного стирания», если элиты, «Евросоюз и другие транснациональные органы» не сменят курс и не перестанут «подрывать политическую свободу, суверенитет» и не откажутся от «деятельности, которая трансформирует континент и создает раздоры и распри, вводит цензуру на свободу слова, подавляет политическую оппозицию и ведет к потере цивилизационной идентичности и уверенности в себе». Все это — в русле лекции о демократии в Европе, прочитанной вице-президентом Вэнсом на Мюнхенской конференции по безопасности в феврале. Если тогда европейские лидеры были «в шоке», то теперь, когда это прописано на бумаге, да еще на уровне политико-философских обобщений, вдвойне.
О глубинном характере переживаемых Европой проблем говорит и ее «экономический упадок»: доля Европы в глобальном ВВП упала с 25 процентов в 1990 году до 14 процентов в настоящее время (по данным, приводимым американскими источниками, речь идет об обнищании европейцев, которые на 80 процентов беднее американцев). Европе фактически предлагается перестроиться в духе трампизма и вновь обрести «величие» и «цивилизационную уверенность в себе». В этих целях США будут поддерживать «возрождение духа» в Европе, а «растущее влияние европейских патриотических партий (то есть тех, на кого элиты навесили ярлыки «правых популистов»), действительно служит основанием для большого оптимизма».
Международное позиционирование США в новых геополитических условиях рассматривается экспертами как своего рода консолидация американского влияния с задействованием имеющихся инструментов, включая союзнические отношения. Ключевой приоритет — воссоздание контроля над Западным полушарием, ограждение его от внерегионального влияния, включая размещение здесь иностранных вооруженных сил и вооружений, что явно адресовано Китаю и России, и инвестиции в логистику (порты и тому подобное), цепочки поставок и доступ к критическим минеральным ресурсам. Невоенные пункты «дополнения Трампа к доктрине Монро» вполне могут быть адресованы и Евросоюзу, который пока не подписал соглашение о свободной торговле с Меркосур (сама свободная торговля предается анафеме на контрасте с рыночным капитализмом!).
Далее из регионов следует Азия с выпуклым упором на сдерживание Китая и сохранение статус-кво в отношении Тайваня. К этому подключаются союзники, в том числе европейские, которые должны содействовать сокращению экспортного потенциала Китая и замыканию его экономики на внутреннее потребление. Только затем в перечне региональных приоритетов идут Европа, Ближний Восток и Африка.
Выборочно уходя от прямой вовлеченности в регионы и макрорегионы (кроме Западного полушария, где конкретно не упоминаются ни Канада, ни Гренландия, ни Арктика), Вашингтон вводит систему своего рода аутсорсинга (или франшизы) «союзникам и друзьям». Как это будет работать, неясно, но в любом случае налицо мягкий уход из регионов или нечто промежуточное, дабы избежать «перенапряжения сил», сократить издержки глобального доминирования и вернуться к киссинджеровскому балансу сил, что прямо прописано в стратегии и напоминает британскую политику поддержания «европейского равновесия» (на этот раз — с моря и в отношении всех стратегических регионов, включая Европу и Ближний Восток).
Любопытно, что на контрасте с Европой, где американцы пеняют союзникам на отход от общих демократических и цивилизационных ценностей, СНБ указывает на отказ от «предрасположенности к вмешательству» за рубежом (исключения возможны, но лишь в силу необходимости ликвидации угроз безопасности Америки — терроризм, наркокартели, приравненные Трампом к «международным террористическим организациям», и другие). Венесуэла подводится как раз под такое исключение. Америка Трампа отказывается от «ошибочного курса» на «продвижение свободы и демократии» по всему миру, прежде всего на Ближнем Востоке, не иначе как если там соответствующие процессы будут носить «органический» характер и произрастать на собственной почве. На практике это вылилось в ликвидацию Агентства международного развития (USAID) и сети его структур, финансировавших в том числе антироссийские НПО.
Отдавая должное необходимости поддержания «военного превосходства» США, Трамп акцентировал значение экономической и технологической мощи страны, включая лидерство в ИИ, энергетике и «автономных системах», где главный инструмент — конкуренция. Белый дом даже высказался за ядерное разоружение.
Себе в заслугу Трамп ставит урегулирование восьми вооруженных конфликтов, включая индо-пакистанский и тайско-камбоджийский, который возобновился в декабре. Тут не обошлось без должного прагматизма, прикрытого риторикой об успехе или преимущественном успехе американского вмешательства и посредничества, как это было в конфликте между Израилем и Ираном и в Газе (согласно плану Трампа из 20 пунктов). Примечательно, что, вопреки давлению Нетаньяху, Белый дом настоял на первоочередности реконструкции Газы (и уже потом решении проблемы ХАМАС) и не принуждал арабские страны, включая Саудовскую Аравию, к нормализации отношений с Израилем в сложившихся обстоятельствах в качестве условия передачи им современных вооружений. В любом случае для американского вмешательства установлены жесткие рамки — только «быстрая и решительная победа» (это переводит украинскую авантюру Байдена в разряд провалов, чем она и является на самом деле), то есть ничего затяжного и никакого «увязания», что напрямую адресовано европейским столицам.
Стратегия Трампа формулирует задачу нормализации отношений с Россией через призму необходимости поддержания между нами «стратегической стабильности» — термин, который отсылает к эпохе холодной войны и периоду после ее окончания. Однако в пользу возрождения позитивных отношений между нашими странами говорит и целая серия событий и явлений из более раннего исторического опыта, не отравленного идеологическими разногласиями. Это и поддержка американцев в их Войне за независимость на путях провозглашения Екатериной Второй политики «вооруженного нейтралитета», и обеспечение невмешательства извне в Гражданскую войну 1861-1865 годов (тогда Санкт-Петербург направил эскадры к обоим побережьям США), и переписка между Александром II и Авраамом Линкольном по вопросу отмены рабства и крепостного права, продажа Аляски, содействие в заключении нами Портсмутского мира с Японией, союзничество в годы Второй мировой войны, те же «чеховские мальчики», собиравшиеся бежать в Америку, и многое другое, в том числе на уровне культуры (Чайковский, Рахманинов, Владимир Набоков, переводы на русский Курта Воннегута, Сэлинджера и других американцев, которые несли на себе отпечаток подлинного преображения их текстов в зеркале нашей культуры). Следует добавить уральскую медь в статуе Свободы и средства на нее, которые собирались в том числе в России.
Поэтому проведение 15 августа 2025 года встречи президентов России и США в Анкоридже имело не только практическое (в плане достижения согласия по параметрам украинского урегулирования), но и глубоко символическое значение. По сути, с обеих сторон ставится задача преодоления идеологических наслоений в наших отношениях — наследия XX века. В СНБ говорится о «традиционных политических идеологиях» и защите «коренных, жизненно важных национальных интересов», что согласуется с нашими требованиями об отношениях на основе равенства и взаимного уважения интересов. Главное, Россия (как и Китай) более не фигурирует в американских документах стратегического планирования как прямая угроза Америке. Более того, Вашингтон встает в позицию своего рода присмотра за Европой, что идет в русле традиционного отношения американцев к Старому Свету как виновнику двух мировых войн, в которых Америка была вынуждена участвовать.
На этот раз речь идет об «управлении отношениями европейских стран с Россией, что требует значительной дипломатической вовлеченности Америки, дабы восстановить стратегическую стабильность в Евразии и снизить риск конфликта между Россией и европейскими государствами». Отсюда необходимость «скорого прекращения военных действий на Украине (за скобками остается формат — мир или перемирие) для стабилизации европейской экономики, недопущения непреднамеренной эскалации или расширения войны и восстановления стратегической стабильности с Россией». Декларируется также необходимость «положить конец восприятию и предотвратить саму эту реальность НАТО как вечно расширяющегося альянса». Таким образом, устанавливается прямая связь между урегулированием украинского конфликта (или необходимостью выхода из него как одного из «смертельных провалов» предыдущей администрации) и российско-американской нормализацией.
Заслуживает внимания еще один момент, косвенно выводящий на Европу как элемент общности между Россией и США. В СНБ говорится о «сентиментальной привязанности» Америки к Европе, что семантически отсылает к «Сентиментальному путешествию по Франции и Италии» Лоренса Стерна, «Тристрам Шенди» которого является одним из источников «Евгения Онегина» (Пушкин упоминает Стерна в примечаниях). То есть, пусть и на разных уровнях культуры (для США — политической, для нас — высокой), Европа является общей для наших стран точкой отсчета. В части русской культуры срабатывает тезис Андре Мальро о наследовании европейской культуры как процессе ее преображения (в его речи в зале Плейель от 5 марта 1948 года), как и посыл Достоевского (в «Дневнике писателя») о «синтезе» нами всего лучшего из европейской культуры.
Европа, в которой для США важны именно «стабильность» и ее «характер», таким образом, комплексно и, надо признать, креативно, даже элегантно выводится за рамки собственно двусторонних отношений между Вашингтоном и Москвой, которая, со своей стороны, не перестает на всех уровнях заявлять об отсутствии намерений и смысла нападать на европейские страны. Администрация Трампа также не верит в такую возможность и осуждает попытки «глубинного государства» делать провокационные вбросы в СМИ со ссылкой на мнение разведсообщества. Украинское урегулирование реально становится средством и механизмом выстраивания того типа отношений между нами, который обращается ко всему их позитивному историческому наследию и общей ответственности за судьбы мира в современных условиях.
Трудно уйти от впечатления, что стратегия Трампа в чем-то идет по лекалам нашей Концепции внешней политики и создает условия для нормализации, уже не говоря о том, что учитывает наш опыт трансформации и деидеологизации внешнеполитических подходов. Общим является и обращение к категориям цивилизаций и культуры, где между нами больше общего, чем в среде западных стран.
Таким образом, победа России в СВО подводит черту под третьей за последние два века попыткой Запада сокрушить нашу страну, на этот раз в гибридной прокси-войне на Украине — в силу чудовищной некомпетентности западных либерально-глобалистских элит, уверовавших во внеисторичность мировых процессов и возможность взять реванш за нашу Победу над нацистской Германией. Россия в очередной раз демонстрирует то, что Жан Бодрийяр назвал «иронией объекта», когда мы отвечаем на «банальную стратегию» Запада (кстати, в СНБ критикуются «банальности» в содержании стратегий всех предыдущих администраций) «фатальной» и навязываем оппоненту свои правила игры. Одновременно завершаются геополитические, макроэкономические, технологические и иные процессы, воплощавшие глобальную гегемонию Запада, которая стала тормозом мирового развития. Мир внятно раскололся на Запад (и страны, себя с ним ассоциирующие) и мировое большинство — Глобальный Юг и Восток, с которым себя ассоциирует Россия.
Если качественное изменение характера и роли американского фактора при Трампе иллюстрирует одну сторону радикальной трансформации геополитического ландшафта, то ее другая сторона связана с реакцией на происходящие перемены Глобального Юга и Востока и ролью России в модерировании его самоорганизации в русле выстраивания альтернативных архитектур безопасности, торгово-экономических, валютно-финансовых, логистических и иных механизмов на уровне макрорегионов (прежде всего Евразии) и в трансконтинентальном масштабе. Это происходит в рамках таких объединений, как ШОС и БРИКС, и на двусторонней основе.
Данные процессы, которые значительно продвинулись в течение прошлого года, в том числе в порядке ответа на американское санкционное и тарифное давление (например, на Индию в преддверии юбилейного, 25-го саммита ШОС в Тяньцзине 31 августа — 1 сентября), понятно, не нашли отражения в стратегии Трампа. Как, впрочем, нет в ней упоминания Бразилии (в июле в Рио-де-Жанейро прошел XVII саммит БРИКС) и ЮАР, которые не вписываются в американские планы. Претория отказалась формально передавать США права председательства в «Группе двадцати» ввиду бойкота американцами саммита в Йоханнесбурге под предлогом «преследования белых» в ЮАР. С января членом БРИКС, которое в течение прошлого года расширилось до десяти стран, стала Индонезия — крупнейшее государство исламского мира с населением более 285 миллионов человек. В декабре в Санкт-Петербурге было подписано соглашение о свободной торговле между Джакартой и ЕАЭС.
В целом итоги 2025 года позволяют судить о верности мысли Тютчева о том, «злейшие враги России способствовали ее величию». Это можно отнести ко всему миру в свете контрпродуктивной политики коллективного/исторического Запада, который не без сопротивления и создания угроз международной безопасности уходит с мировой арены, погружаясь в свои региональные расклады. Навязанный нам украинский конфликт на деле оказался механизмом внутренней консолидации российского общества (Запад отозвал своих агентов влияния, чем способствовал очищению общества), укрепления страны на военном и экономическом уровне, демонстрации нашей базовой самодостаточности и мобилизационной готовности, активного перехода к обеспечению технологического и цифрового суверенитета. Произошло резкое ускорение — в том числе на уровне сознания — восстановления исторической преемственности в развитии страны, того, что президент Владимир Путин в ходе прямой линии 19 декабря назвал «связью эпох» и «нашим общим потоком времени».
Источник: РИА Новости