Новый постоянный представитель России при ОБСЕ Дмитрий Полянский начал серию встреч с коллегами в Вене: около 90% делегаций идут на контакт. О шансах на содержательный диалог, возможной роли ОБСЕ в украинском урегулировании, кризисе доверия к организации и приоритетах Москвы на международной площадке российский дипломат рассказал в интервью корреспонденту в Вене Светлане Берило.
– Прошел месяц с момента вашего назначения постоянным представителем России при ОБСЕ. За это время вы провели серию контактов с коллегами из других делегаций, в том числе представляющими страны ЕС. Есть ли признаки готовности к содержательному диалогу или пока речь идет лишь об обмене позициями?
– Пока идет осторожное прощупывание возможностей разговаривать о чем-то. У нас разные представления о том, какие перспективы у этой организации, и какая последовательность шагов, которые она должна предпринять. Потому что я считаю, что ОБСЕ должна уже сейчас включаться в разговор о перспективах евразийской системы безопасности и разбираться, что пошло не так при формировании такой системы в Европе, чтобы учесть эти ошибки. Многие коллеги от диалога не отказываются, но по инерции говорят: сначала должны прекратиться военные действия, и только после этого организация сможет реализовать свой потенциал – в наблюдении, мониторинге, разъединении (разведении сторон конфликта – ред.), верификации. В общем, все то, чем занималась СММ (Специальная мониторинговая миссия – ред.). Как я понимаю, какие-то остатки этой миссии где-то сохранились, и люди, наверное, тоже не забыли, как это было. И, видимо, именно этот ресурс многие и видят в качестве того вклада, который организация может дать.
Повторение формата СММ нам не нужно. Реальное урегулирование и переговоры сейчас идут в других форматах. А на площадке ОБСЕ, как и в других международных структурах, включая ООН, содержательного разговора по этим вопросам не ведется. И поэтому совершенно не гарантированно, что к моменту, когда какое-то понимание по урегулированию будет достигнуто, у ОБСЕ будет какая-то роль. Ее еще нужно заслужить, а доверие к этой организации подорвано.
– То есть сейчас идет только подготовка к диалогу?
– У меня сейчас хороший повод для контактов: я только приехал и запрашиваюсь ко всем с визитами вежливости. Около 90% тех, к кому обращаюсь, отвечают положительно. Не хочу называть конкретные страны и делегации – это делается не для публичности, а для того, чтобы спокойно поговорить. Такой разговор возможен только в тишине, без лишней огласки. Могу сказать, что со мной уже встретились несколько постоянных представителей, которые в иных условиях с нами диалог обычно не ведут – ни на двусторонней основе, ни в других форматах. И многие из них допускают, что эта площадка может быть удобной для обмена мнениями.
-Вы сказали 90%, то есть были те, кто встречаться отказался?
– Да, были и такие, и, признаться, это оказались не самые ожидаемые для меня миссии. Не хочу никого называть – не ставлю задачу выносить это в публичную плоскость. Но некоторые действительно вежливо отказались, сославшись на то, что встреча сейчас невозможна. Такие делегации есть. При этом уже очевидно, что какой-то общей европейской линии – условно «с Россией не разговаривать» – не существует. И это, на мой взгляд, показательно и скорее позитивно.
А дальше все индивидуально: каждая страна сама решает, готова ли к диалогу. Это вопрос взаимного выбора. Заставить кого-то мы, конечно, не можем.
– А были постпредства, которые по своей инициативе вышли к вам на контакт?
– Во время заседаний, на полях, многие постпреды сами подходили, знакомились. Это был нормальный человеческий контакт: люди сами выходили на разговор, не ждали, пока я буду к ним запрашиваться. Но если говорить о формальных встречах, инициатива все равно обычно исходит от того, кто только приехал. Это нормальная дипломатическая практика. Поэтому с запросами о встречах обращались мы. И пока в 90% случаев, а может, даже в 95%, получаем положительный ответ.
– А есть ли в ОБСЕ страны, которые сегодня последовательно выступают за возобновление содержательного диалога с Россией?
– Это, честно говоря, для многих довольно чувствительная тема, поэтому не хотел бы никого персонифицировать. Но, наверное, можно упомянуть Венгрию — она традиционно выступает за диалог. Американцы сейчас больше сосредоточены на технических вопросах, связанных с бюджетом организации, но при этом у них есть интерес к тому, чтобы Россия и Европа общались именно на площадке ОБСЕ. Насколько я понимаю, это косвенно отражено и в их новой национальной стратегии безопасности. Это, наверное, создает определенный стимул и для других поддерживать контакты с нами. Но чтобы кто-то из западных стран брал на себя роль своего рода лоббиста наших встреч, такого нет. Все происходит на индивидуальной основе, без каких-то групповых инициатив.
– А в кулуарах контакты проходят откровенно?
– Вполне откровенно, да. Другое дело, что в самом Хофбурге, во время заседаний, сложно ожидать, что люди будут активно демонстрировать готовность к общению. В Евросоюзе сейчас есть страны, которые в принципе выступают против любого диалога с Россией, и они могут создавать проблемы тем, кто, как им кажется, отходит от общей линии. Мы и раньше такое наблюдали, в том числе в ООН, когда, например, прибалтийские страны или Польша могли жаловаться в Брюссель на представителей, которые были более открыты к общению с Россией, чем это считалось допустимым. Думаю, здесь ситуация во многом похожая.
– Швейцария начала председательство в ОБСЕ с заявлений о прагматизме и диалоге. Удалось ли вам за это время убедиться в этих намерениях на практике во время заседаний?
– На мой взгляд, швейцарцы задали правильный тон работе. Мне сложно напрямую сравнивать, но та повестка, которую обозначило действующее председательство, выглядит более взвешенной по сравнению с предыдущей финской. У них в приоритете везде звучат диалог и взаимодействие. Украинская тема, конечно, никуда не делась, но сейчас трудно ожидать, что она уйдет с повестки, слишком много стран заинтересованы в том, чтобы она постоянно оставалась в центре внимания. В целом подход у швейцарцев, по крайней мере на старте, правильный. Посмотрим на практические результаты.
– Как вы считаете, удастся ли Швейцарии удержать сбалансированную повестку?
– Думаю, шансы на это есть. Постепенно приходит понимание, что с Россией так или иначе нужно разговаривать. Мы видим это и по заявлениям европейских политиков.
Швейцарцам здесь не нужно никому ничего навязывать – достаточно предложить более позитивную и открытую для диалога повестку. Не стоит ожидать каких-то резких разворотов или чудес, что благодаря им все сразу начнут активно говорить с Россией. Это было бы нереалистично.
Но сам запрос на расширение диалога есть, и швейцарцы, на мой взгляд, просто подстраиваются под эту тенденцию. Поэтому определенные изменения возможны. Хотя, конечно, не все зависит только от них, ОБСЕ остается консенсусной организацией.
– Скажите, а то, что у США сдержанный интерес к организации, как-то ослабляет ОБСЕ?
– Все относительно. Есть организации, к которым у США интереса вообще нет – из некоторых они просто выходят, в том числе из структур системы ООН. Мы видим, что США уже вышли из более чем 60 международных организаций. На ОБСЕ в Вашингтоне крест пока не поставили.
– Принцип консенсуса остается краеугольным камнем работы ОБСЕ. Есть ли сегодня в организации политическая воля вернуться к его строгому соблюдению?
– Никто от него формально не отказывается. Да, были попытки, в частности при финском председательстве, продвигать подходы вроде «консенсуса минус один или два», но в целом в контактах, которые у меня были, все достаточно категорично говорят о необходимости соблюдать именно консенсус. Другое дело – приведет ли это к практическим шагам. Мы видели примеры, когда отдельные встречи в прошлом году проводились без согласия России. Это, на мой взгляд, сразу снижает их ценность.
Во-первых, такие мероприятия сложно считать полноценными встречами в рамках ОБСЕ. Во-вторых, кому интересна площадка, где отсутствует одна из ключевых сторон и не может представить свою позицию? Таких форматов и без того достаточно. ЕС, НАТО, Совет Европы давно «шельмуют» Россию. Превращать ОБСЕ в еще одну такую площадку смысла нет.
– Москва неоднократно заявляла, что ОБСЕ находится в состоянии глубокого кризиса. Есть ли признаки, что организация способна из него выйти?
– Пока со стороны организации это скорее авансы и красивые заявления. Реальных дел, на мой взгляд, пока нет. Швейцарцы только заступили, сейчас начало года, и ближе к весне станет понятно, чего они хотят и что могут сделать. И второй вопрос — насколько остальные государства готовы под это подстроиться, или все-таки будет превалировать привычная многим русофобская линия. Понятно, что не все в руках председательства. Но от него, как от задающего тон и формирующего повестку, как и от генсекретаря, многое зависит, по крайней мере с точки зрения общего настроя в организации. Финское председательство этот экзамен, на мой взгляд, в прошлом году провалило: несмотря на юбилейный год, ни гибкости, ни готовности к компромиссам мы не увидели. Швейцарцы на этом фоне выглядят лучше, но выглядеть – еще не значит делать. В ОБСЕ 57 стран, и у каждой, по сути, есть право заблокировать любую инициативу. Посмотрим, как будет на практике.
– Есть ли какой-то временной предел, после которого ОБСЕ окончательно утратит практическое значение как рабочий механизм?
– Думаю, какого-то формального предела нет. Но чем дольше на площадке организации ничего не происходит, тем сложнее будет переломить эту тенденцию. Условной точкой отсчета может стать момент, когда будут достигнуты договоренности по урегулированию украинского кризиса. Если к этому времени ОБСЕ останется в нынешнем пассивном состоянии и просто будет ждать, это лишит ее каких-либо перспектив. Если же удастся запустить здесь содержательный диалог по вопросам евразийской безопасности и по первопричинам нынешнего кризиса, тогда у организации появится шанс вновь стать востребованной и показать, что у неё есть полезные инструменты. Пока же, к сожалению, преобладает негатив, и ОБСЕ чаще воспринимают как часть проблемы, а не часть решения.
– Во время выступления на постсовете вы вынесли на обсуждение вопрос о нарушениях прав русского и русскоязычного населения в Латвии. Была ли реакция со стороны латвийской делегации или других участников организации?
– Делегация Латвии сразу взяла слово и повторила свои привычные мантры: это все, дескать, российская пропаганда, что никаких нарушений нет, все делается якобы сбалансированно, права не ущемляются и никаких депортаций не происходит. Мы эту позицию хорошо знаем – это, по сути, стандартная реакция с их стороны. При этом последовала и реакция Верховного комиссара ОБСЕ по делам национальных меньшинств. Мы уже направили туда соответствующее обращение, и нам подтвердили, что эта тематика принята во внимание. Аналогичное обращение направили и по делу Александра Гапоненко (латвийский правозащитник, выступающий в защиту прав русскоязычных, осужден в Латвии – ред.).
– Какую реакцию ожидаете?
– Рассчитываем на беспристрастную оценку – признание того, что есть нарушения, и что ситуацию необходимо исправлять. Латвийским властям следует указать на необходимость предпринять конкретные шаги, чтобы таких проблем не возникало. За последние годы в Латвии и Эстонии привыкли к тому, что серьезной критики со стороны международных организаций нет, и все можно списывать на «российскую пропаганду». Если этот подход удастся переломить, это будет серьезным результатом.
– Российская сторона ранее неоднократно призывала структуры ОБСЕ отреагировать на убийства российских журналистов украинскими боевиками. Планируете ли вы поднимать этот вопрос?
– Да, я уже встречался с представителем ОБСЕ по свободе СМИ, Яном Броту. У нас состоялась рабочая беседа, и я, естественно, поднял эту тему. Я привел конкретные факты и по каждому случаю представил информацию. Он внимательно все зафиксировал, подчеркнул, что стремится к беспристрастному подходу, и при этом не отрицал наличие самой проблемы. Со своей стороны он попросил дополнительные материалы по каждому эпизоду, чтобы у его офиса не оставалось сомнений в том, что речь идет о целенаправленных ударах. Такие материалы у нас есть, и мы обязательно их передадим. Часть из них уже озвучивалась публично. Мы намерены продолжать этот диалог. Для меня это одно из существенных направлений работы здесь, на площадке ОБСЕ.
– ОБСЕ никак не реагировало на переданные Россией данные о преступлениях в Курской области. Можно ли рассчитывать, что при швейцарском председательстве этот вопрос сдвинется?
– Пока сложно говорить о результатах, но мы будем поднимать тему о преступлениях ВСУ и проводить соответствующую информационную кампанию. Я уже делал это в Нью-Йорке и буду продолжать здесь. Пока не хочу анонсировать конкретные планы, но в феврале мы обязательно привлечем дополнительное внимание к этой теме и найдем подходящую форму работы по преступлениям ВСУ, а также по общей ситуации, их действиям и идеологии, которую они продвигают.
– Будет ли Россия на площадке ОБСЕ добиваться наказания и экстрадиции Ярослава Гунько? Есть ли для этого инструмент?
– Мы будем обращать внимание на любые примеры героизации нацистов. Давление по этой теме мы ни в коей мере не снизим, наоборот, будем его только усиливать.
– На каких направлениях Россия планирует добиваться практических подвижек в работе ОБСЕ в ближайшие годы?
– Прежде всего в направлении обсуждения проблем евразийской безопасности и построения новой архитектуры безопасности на нашем континенте. Для меня сейчас приоритет – уйти от парадигмы, когда на постсовете главным образом звучит провокационная украинская тема: украинские представители и их спонсоры выдвигают набор обвинений в адрес России, мы их опровергаем, но диалога это не создает, это просто обмен претензиями. Мы будем продолжать доводить нашу позицию, но считаем, что это можно делать менее конфликтно и создавать повестку, достойную ОБСЕ как организации. Украинский кризис возник не в вакууме, и важно понимать первопричины ситуации, чтобы в будущем избежать подобных проблем и кризисов. Если удастся запустить более системный, содержательный диалог на площадке ОБСЕ, это даст организации шанс быть востребованной и полезной для всех участников. Пока же практически никаких шагов в этом направлении не видно.
– Насколько работа в ОБСЕ отличается от работы в ООН с точки зрения политического давления и пространства для маневра?
– Отличается принципиально. ОБСЕ – консенсусная организация с 57 странами-членами. В отличие от ООН, здесь меньше публичности: заседания постсовета не транслируются, нет «театра» обмена позициями, как в ООН. Это открывает больше возможностей для тихой дипломатии.
Антироссийский курс доминирует среди большинства стран, за исключением наших партнёров по СНГ, Сербии и Венгрии. Прямая поддержка российской позиции встречается реже, но в кулуарах есть понимание, что что-то нужно менять. Никто из встречавшихся со мной категорично не отрицал, что до 2022 года были допущены ошибки — есть готовность смотреть глубже.
– Есть ли здесь острая конфронтация или критика?
– Нет смысла обвинять друг друга в закрытом формате встреч. Мы уже знаем позиции друг друга. Обмен заготовленными заявлениями никому не нужен, ни нам, ни другим странам. Если ОБСЕ будет рассматриваться только как площадка для таких заявлений, ее будущее просто отсутствует.
– И последний вопрос. Как в нынешних условиях реализуется инициатива президента России о евразийской безопасности?
– На различных площадках и в различных диалоговых форматах. В первую очередь в рамках ШОС, ОДКБ, СНГ. Активно взаимодействуем по этой теме с белорусскими, китайскими партнерами. И будем настойчиво подталкивать к разговору по этой теме коллег по ОДКБ.
Источник: РИА