Когда неприятные люди хотят обругать Россию, но сделать это чуть тоньше, умнее, чем принято в обычной их пропаганде, — они пишут, что мы, мол, «живем в прошлом». Что Россия слишком много вспоминает, гордится тем, что ушло, вместо того чтобы… И дальше начинается нечто абстрактное о том счастливом будущем, в котором мы окажемся, когда соединимся с воображаемым глобальным человечеством.
Популярный, словом, упрек.
И действительно, нынешняя русская культура страстно относится к былому. С любовью, а иногда с негодованием, но чаще всего — с нежной ностальгией. И она, ностальгия, бывает разная.
Самая главная наша ностальгия, народная — по временам позднего СССР. По какому-то неопределенно-собирательному 1965 и 1975 году, когда и кино хорошее, и Гагарин в космос недавно летал, и «вкусное мороженое», ставшее уже интернет-мемом, и школьная форма, и армия, стоящая до самого Берлина, и ветераны еще молодые, и квартиру родителям бесплатно дали, а теперь ты за такую же двадцать лет выплачивай ипотеку.
И можно долго и занудно оспаривать эти чувства, доказывать, что не все так прекрасно было в шестьдесят или семьдесят каком-то году, однако это — бессмысленно. Речь же о человеческих чувствах, а не об исторической правде, сухой и жестокой.
Но есть и другие образы, вызывающие ностальгическое притяжение.
Русский 1913 год, которым люди восхищаются уже не из-за того, что им в детстве и юности было, предположительно, хорошо, — нет, их влечет эстетика, блестящая и неповторимая повседневность образованных классов того времени, их шляпы с перьями и дачи с резными узорами. Воздух, изящество, рафинированное благополучие, так контрастирующее с нашими вечными стрессами, с бедностью и неуверенностью.
Или (это уже для экзотической публики, иной раз попадающей в криминальную хронику) культ Древней Руси, с коллективными выездами на природу, а там — битвами на деревянных мечах, прыжками через костер, милыми веночками и сарафанами, и уже не такими милыми оккультными ритуалами, что тоже, увы, бывает. Этот культ вымышлен полностью, для него нет подлинного исторического материала, но и это нисколько не мешает, и даже наоборот, всегда проще выдумать с нуля, чем повторить более-менее точно.
А сейчас возникает и свежий тип исторической ностальгии — воспоминания о нулевых годах. Горькие вздохи по тем утраченным временам, когда Россия жила в безоблачно-наивном мире, где главной новостью было открытие торгового центра, идейные враги были бытовыми приятелями, а свободное перемещение по свету, вера в то, что политика отныне сводится к корпоративным успехам, мы вам газ, вы нам что-нибудь модное, — эти ценности казались вечными.
Но я увлекся перечислением видов тоски по ушедшему, когда нужно вернуться к упреку, к тому, что ностальгия — это обвинение.
Проблема в том, что когда человек осуждает вас за приверженность прошлому и делает это сознательно, «системно» — он хочет вас ограбить.
Он буквально ничем не отличается от сказочного разбойника на большой дороге, только вместо кошелька он пытается отнять у вас что-то не осязаемое материально, но оттого не менее ценное.
Потому что прошлое — это наш невидимый бриллиант, как будто бы спрятанный, но все равно ярко сияющий.
Банк может оказаться банкротом. Дом могут снести. Цена на нефть сегодня «ура», а завтра «увы» — или наоборот. Политические обстоятельства не раз переменятся, а люди, громко выступающие за что-то одно, переметнутся к другому. Упраздняется все, что мы видим: меняются гаджеты, закрываются заведения, да и общественные правила игры не очень-то сохранны — что вчера было стандартно, сегодня уже «абъюз» или «шейминг». И даже руки-ноги постепенно принимаются бастовать, намекая нам на ход времени.
И только воспоминания, бережно хранимые человеком — и отдельным человеком, во вселенной его личной истории, и коллективно, когда речь идет о поколении, целом культурном слое, — это ценность без инфляции, только растущая в цене, если удалось сохранить, не забыть, передать внукам, музеям, а то и шире: сделать так, чтобы этот фрагмент прошлого стал фундаментом общих, национальных чувств.
А что делает человек, хранящий прошлое?
Он скучает по тому миру, что навещает в своем воображении. Он старается его воскресить — и странным образом становится лучше, благороднее в этом своем старании. И если есть на свете высокое чувство, то это бескорыстная любовь ко всему, что прошло.
Правда, глобальное человечество, шагающее в светлое будущее, может и не понять.
А оно нам правда нужно?
Источник: РИА