Загребин: адаптивность — великая способность русской деревни

— Да, верно. Этот праздник органично связан с именем Николая Николаевича Миклухо‑Маклая — нашего предшественника, имя которого институт носит с 1947 года. Он был одним из первопроходцев российской этнографии и прежде всего — гуманистом в своем подходе: Миклухо‑Маклай настаивал на равной ценности культур и религий, не иерархизируя их. Этот этический принцип — уважение к культурному многообразию и стремление к эмпатическому полевому исследованию — до сих пор остается базой нашей научной работы.

— Официально отсчет можно вести с 1845 года, когда в рамках Русского географического общества появилось отделение этнографии. Первым его председателем стал академик Карл Максимилианович Бэр, горячий сторонник изучения малочисленных народов в труднодоступных регионах. А уже в конце 1840-х его преемник Николай Иванович Надеждин провозгласил важнейшее направление — необходимость изучения «народности русской». Тогда, конечно, не говорили «государствообразующий народ», но все понимали, что русский народ является стержнем империи. И с тех пор это направление не прекращалось ни в имперское, ни в советское время.

— Московская часть Института этнографии АН СССР стала самостоятельным и мощным центром в самый тяжелый период — в 1942 году, в разгар войны. Этим мы обязаны нашему директору-организатору Сергею Павловичу Толстову — человеку удивительной судьбы, потомственному дворянину и истовому коммунисту. Именно он создал институт, который сразу приобрел практико-ориентированный профиль. Специалисты занимались послевоенным приграничным размежеванием: например, группа под руководством Сергея Александровича Токарева определяла границу между Югославией и Италией, а другая группа — между Литовской и Белорусской ССР.

В те же годы активно развивалось и изучение русского народа. Был политический посыл, исходивший от Иосифа Виссарионовича Сталина, который в ряде своих выступлений подчеркнул определяющую роль русского народа в Победе, но это оказалось созвучно и научным задачам.

— По инициативе Толстова в 1950-1951 годах начали работу первые отряды Комплексной русской этнографической экспедиции. Всего их было 12. Изучались материальная и духовная культура, социальные отношения, религиозность — насколько это было тогда возможно. Экспедиции работали на Русском Севере, в Вологодской и Архангельской областях (классических районах бытования былинного эпоса), на Урале, в Тамбовской, Орловской и Белгородской областях. Результаты оказались впечатляющими и позже нашли отражение в обобщающем томе «Русские» в серии «Народы и культуры», вышедшем в середине 1990-х.

Масштабная комплексная работа возобновляется только теперь. С этого года по поручению президента Российской Федерации реализуется трехлетняя программа комплексных научных исследований «Русский народ: традиции, ценности, образ будущего», которая объединяет десять научных организаций. Но важно понимать: мы живем в новой реальности. Советский Союз распался, изменились методологические подходы, да и сам народ стал другим. Русские уже в 1930-1950-е годы стали городским народом. Поэтому наши исследования охватывают не только сельскую местность, но и города — и малые, и крупные. Мы должны понять, что происходит с русской культурой в мегаполисах.

— У нас есть рабочая гипотеза: в стрессовых, критических ситуациях, которые не раз переживала наша страна (да и сейчас времена непростые), уходит все лишнее, а идентичность становится острее. Остается то самое ядро, которое позволяет нам быть народом. Мы хотим проверить, насколько сильны традиции, заложенные исторически, не подверглись ли они коррозии в эпоху глобализации и цифровизации. Современные новации проверяют нас на идентичность. Возьмем ли мы, условно говоря, с собой гаджет, либо мы возьмем воспоминания о наших предках — отцах, матерях, бабушках, дедушках, которые жили без этих гаджетов.

Я не против гаджетов — ни в коем случае. Они помогают нам организовывать жизнь и отвечать на вызовы времени. Но души в этом нет. А вот душа — это наша историческая память, наши традиции, которые, может быть, не выпячиваются каждый день, но тем не менее живут в нашем сознании и позволяют нам оставаться теми людьми, которыми нас воспитали.

Вот одна из гипотез, которую мы хотим проверить: насколько сильны эти традиции, которые в нас заложены исторически, как влияют на формирование образа нашего народа.

— Методы изменились, но полевые исследования остаются основой. Мы работаем с информантами всех возрастных когорт и в разных локациях. Но теперь к этому добавляются социологические опросы Федерального научно-социологического центра РАН, методы социолингвистики Института языкознания РАН, анализ трансформации устного народного творчества и литературы от Института мировой литературы РАН. Мы активно привлекаем археологов: например, открытие прошлого года в Нижегородской области показало мирное взаимодействие славянской и финно-угорской культур еще в XI веке. Кроме того, мы запускаем направление «архивной этнографии» — работаем с неопубликованными материалами советских экспедиций.

— С одной стороны, это символичный жест, а с другой — исследовательский прием. Дело в том, что Первая русская экспедиция 1950-х годов началась именно с Тамбовской области, с села Вирятино. Советские этнографы искали там образцовый колхоз, населенный русскими, а нашли, например, председателя колхоза — коммуниста, который тайно ходил к местной блаженной — Насте Вирятинской — просить совета о начале сева.

Это было не единственное шокирующее открытие. Так, в деревне были найдены тайные хлысты (представители старой русской христианской секты, названной так по обряду самобичевания. — Прим. ред.).

Возвращаясь туда через много лет, мы, с одной стороны, отдаем дань предшественникам, а с другой — реализуем методологический принцип возвращения к историческим полевым точкам.

Здесь можно проверить рабочие гипотезы программы «Русский народ», соотнести архивные материалы с современными глубинными интервью, зафиксировать динамику традиций и репертуар локальной идентичности. Этот регион дает уникальную возможность проследить преемственность и трансформацию культурных практик в исторической перспективе.

— Конечно, это и есть великая сила русской деревни. Ее адаптивная способность и возможность совмещать несовмещаемое: идеологическое с неидеологическим, инновационное и традиционное. Сейчас мы можем рассказать об этой сложной живой картине без идеологических купюр.

— Это зависит от того, что считать традиционной культурой. Традиция — это не застывшая форма. Сегодняшняя новация завтра может стать традицией. Не нужно бояться изменений. Да, агрохолдинги могут вытеснить колхозы, а на полях работать вахтовики. Но это наша жизнь, и мы обязаны ее фиксировать. Наша задача — смотреть на мир широко открытыми глазами, как завещал Миклухо-Маклай.

— Обязательно. Это направление лежит в области аудиовизуальной антропологии. Если эти ролики смотрят миллионы людей, значит, они формируют культурное поле и запрос. Игнорировать этот пласт современной народной культуры мы не можем.

— Главное для меня, чтобы у нас выросло новое поколение этнографов, антропологов и фольклористов. Чтобы появилась заинтересованность у молодежи в этом направлении. Ведь наша задача — не просто смотреть в прошлое, а понимать современность. Очень важно, чтобы было кому продолжать эту линию. Разумеется, мы не замыкаемся только на одном народе. Параллельно мы изучаем все этнокультурное многообразие России. Наша задача — видеть всех в их взаимодействии, а не в изолированном состоянии.