Дмитрий Полянский: ОБСЕ рискует стать «европейским междусобойчиком»

– После вступления в должность постпреда России при ОБСЕ и переезда в Вену, как проходит ваше знакомство с делегациями? Удалось ли уже встретиться со всеми?

– Практически со всеми, кто хотел со мной встретиться, я уже встретился. Я не буду называть конкретные имена, у нас это не принято. Я знакомлюсь не для того, чтобы потом писать об этом. Задача – установить контакт и понять, насколько мы можем сделать что-то полезное на этой площадке, чтобы улучшить европейскую безопасность и вообще вернуться к состоянию, когда никто никому не угрожает. Кто хотел, со мной встретились. Есть, конечно, предсказуемые для многих страны, которые демонстративно не хотят общаться с представителем России.

– Да, страны Евросоюза. Но есть и, скажем так, неожиданные страны, с которыми идет разговор. Но основной проблемой все равно остается Евросоюз, потому что Евросоюз как блок продвигает свою «стадную» дисциплину, и страны-члены действительно боятся ослушаться Брюссель. Многие собеседники даже говорили, что, может быть, они были бы не против более подробно что-то обсудить, но боятся коллег, которые могут, грубо говоря, «стукнуть» в Брюссель, и за это могут наказать. ЕС будет потом давить на их столицы и говорить, что у них какое-то недостойное поведение — как это, мол, русских дипломатов принимать. Они действительно этого боятся.

Есть голоса, которые понимают, что мы идем в никуда, и что, конечно, что-то надо делать, потому что континент сейчас четко стоит на рельсах новой большой войны. Это многие понимают. Другое дело, что рецепты того, как из этой ситуации выйти, у многих различаются. В высказываниях в Вене стран Евросоюза сейчас просматривается иллюзия, что они еще могут нанести нам стратегическое поражение.

Они немного воспряли духом после последних переговорных маневров американцев, на фоне того, что решительных действий на поле боя с нашей стороны не предпринималось. Многие здесь теперь, ободрившись, пытаются представить ситуацию так, будто Украина побеждает, будто она переламывает ситуацию на фронте. Под это Зеленский, естественно, пытается мобилизовать как можно больше ресурсов. Когда я только приехал, многие европейцы в своих выступлениях говорили о том, что они должны быть за переговорным столом, что гарантии безопасности нужно обеспечить только вместе с Евросоюзом, что Россия должна «остановить войну». Сейчас из последних выступлений это уже не следует.

Призывы к нам остановить СВО остаются, но претензии на то, чтобы быть за переговорным столом, уже не звучат. Звучат скорее такие констатации: что «украинцы – молодцы», что «они очень эффективны», что «наносят удары вглубь российской территории», что у них якобы есть собственные технологии. Очень активно пиарился факт того, что украинцы якобы помогали странам залива бороться с иранскими беспилотниками. То есть все это снова ушло в плоскость того, что «в России дела плохи», что «вот еще чуть-чуть — и нас дожмут». Многие также восприняли поражение партии Виктора Орбана на выборах в Венгрии как очень плохой знак для нас и хороший знак для Евросоюза: «теперь Евросоюз будет един, будет проще помогать Украине».

Выделение Киеву кредита в 90 миллиардов тоже многим вскружило голову и настроило на то, что надо сконцентрироваться на поле боя, и там все будет решаться, «причем не в пользу России». Поэтому я бы сказал, что для продвижения мирного решения сейчас не самое лучшее время. У спонсоров киевского режима вернулись иллюзии о том, что украинцы смогут продержаться еще долго. Ну и, конечно, есть интерес в том, чтобы Украина действительно продержалась как можно дольше. Неважно, сколько там людей погибнет — главное, чтобы Евросоюз успел подготовиться и, как они считают, к 2030 году «был способен противостоять российской агрессии». Об этом они практически открытым текстом говорят.

– Европейцы, опять-таки, и это тоже видно по последним выступлениям, практически смирились с тем, что американцы не будут в ближайшее время играть существенной роли в укреплении военной мощи Европы. Многие теперь даже делают ставку на то, что военный компонент Евросоюза должен быть сильнее и значительнее военного компонента НАТО. Из НАТО никто не уходит, но американцы заметно охладели к Альянсу. Поэтому европейцы сейчас проводят линию: мы «сами с усами», мы все можем, у нас все получится, просто нам нужны время и деньги. А Украина для них – буфер. В Европе открыто говорят, что Украина – это европейский живой щит, который защитит Европу от «агрессивной России». Это очень опасная риторика. Они уверовали в свои силы, и призывы с нашей стороны, в том числе к серьезному диалогу по вопросам безопасности, пока не находят понимания.

Сказывается и то, что для этого европейцам нужно в какой-то степени иметь мужество признать свои ошибки, признать неправильность той линии, которую они проводили против России. Если американцы после встречи в Анкоридже допустили необходимость урегулирования первопричин конфликта, императивность долгосрочного и устойчивого решения, то европейцы упорно делают вид, что на Украине все замечательно.

И когда мы им указываем на то, что в действительности в этой стране происходит и на каких принципах она строится, это их очень раздражает – они предпочитают этого не видеть. А мы им прямым текстом говорим: если вы поддерживаете Украину, если считаете, что вместе с украинцами защищаете одни и те же ценности, тогда у нас нет другого выхода, кроме как сделать вывод, что ущемление прав русскоязычного населения, героизация нацизма, ущемление свободы слова и вероисповедания – это и есть ваши ценности. И вот в этом сейчас большой разлом между американской и европейской позицией. Европейцы же просто не допускают никакого разговора о том, что на Украине после завершения горячей фазы конфликта нужно будет что-то менять. По их мнению, в этой стране все идет в правильном направлении. У меня, в частности, был довольно эмоциональный обмен репликами с представителем одной страны – не буду ее называть. Он утверждал, что мы якобы хотим стереть украинскую идентичность.

Я спросил: понравилось бы вам, если бы вас дискриминировали? Вы говорите, что ваш родной язык – французский, но он не является доминирующим в вашей стране. Что если бы вам не давали говорить на родном языке? Если бы, например, в школьной раздевалке у ваших детей проверяли телефон на предмет того, на каком языке они общаются? Мне ответили: в нашей стране это защищено конституцией. Я сказал: на Украине это тоже защищено конституцией. Но дискриминация продолжается, и вы ничего не делаете, чтобы это изменить. И даже этого не признаете. То есть у них здесь очень четкие двойные стандарты. И самое страшное, что так они воспитывают и свое население, и молодежь: все, что мы говорим про Украину, – неправда. А неудобные вещи они просто оставляют за скобками и не комментируют.

При этом выставляется якобы наше стремление стереть украинскую идентичность. Я много раз просил привести примеры, где мы делали такие заявления. В ответ, разумеется, молчание. В России по-прежнему отсылающие к Украине названия носят станции метро, улицы, другие объекты – мы ничего не переименовывали, в отличие от украинцев. Украинский язык в некоторых регионах является одним из языков школьного преподавания. На это им нечего ответить. У них есть картинка: Россия хочет уничтожить украинцев. Все, что в нее не вписывается, просто отбрасывается в сторону. И рассуждения о том, что мы по сути – один народ, они тоже категорически не приемлют. То, что украинцы продолжают говорить на русском языке, для них крайне неудобная информация, и они никогда ее не комментируют, хотя об этом говорят сами украинские политики. То есть идет попытка не замечать объективную необходимость изменений именно внутри Украины. Тех изменений, которые позволили бы действительно приступить к урегулированию конфликта, то есть к устранению его первопричин. Они это отрицают.

– Я такого шанса не вижу, особенно в нынешнем состоянии ОБСЕ. Ведь ОБСЕ работает по мандатам, которые выдаются консенсусом, то есть всеми. А большинство членов ЕС сейчас могут согласовать только исключительно антироссийский мандат. Я не представляю, чтобы сейчас можно было рассчитывать на какой-то мандат на урегулирование, в котором признавалась бы справедливость наших претензий к Украине и наших требований к тому, какой Украина должна быть. Это абсолютно нереалистичный вариант. И, кстати говоря, в риторике, которую мы слышим в последний месяц, тема роли ОБСЕ фактически ушла. Если раньше говорили, что Европа и ОБСЕ должны участвовать в украинском урегулировании, строили какие-то планы, то сейчас об этом вообще не говорят. Их «накрыла» иллюзия о том, что сейчас можно помочь Украине так, чтобы она либо одержала победу, либо получила сильную переговорную позицию, которая заставила бы нас согласиться просто на замороженный конфликт вдоль линии соприкосновения. Вот такой план.

– Прежде всего – готовность что-то изменить. Готовность изменить то, что изначально привело к антиконституционному госперевороту в 2014 году и что расцвело после него «буйным цветом». Это шаг в сторону признания того, что русскоязычное население Украины — это такие же полноправные граждане, как и все остальные. Что у них есть право говорить и учить детей на своем языке, гордиться теми героями, которых они сами считают таковыми, а не теми, кого им навязывают в качестве героев – коллаборантов и украинских националистов, сотрудничавших с Гитлером. Этот шаг должен быть сделан внутри Украины в любом случае. На этом мы настаивали еще в 2014 году. Собственно, Минские соглашения во многом были продиктованы именно стремлением сохранить Украину как единую страну, но с реальными правами для русскоязычного населения. Украинцы неоднократно давали понять, что на это не пойдут. Но на украинцев смотрят все остальные, потому что из них в Европе сделали символ сопротивления. Все подается в черно-белой парадигме: русские плохие, украинцы хорошие. При этом игнорируются очевидные вещи, связанные с насильственной мобилизацией. Делается вид, что этого нет, хотя не замечать это уже сложно.

Я всегда в своих выступлениях говорю: очевидно, что украинцы не хотят воевать. Это видно совершенно четко. Их гонят в окопы силой. Причем сейчас их готовят на убой в еще больших масштабах. По многим источникам понятно, что требования к Зеленскому включают снижение мобилизационного возраста, возможно – даже выдворение украинцев из Европы, на что немцы уже намекали, и мобилизацию женщин. Вот эти три вещи, по многим данным, лежат в основе выделения кредитов. То есть это уже принесение Украины и всех украинцев в жертву. Зеленскому же на своих соотечественников абсолютно наплевать – для него главное удержать власть. Все остальные в Европе делают вид, что Зеленского поддерживают все и что он выражает волю всей страны. Хотя это не так. Даже эпизодические личные контакты с осевшими в Австрии украинцами здесь показывают, что ситуация совсем иная. Очень многие из них сильно пострадали от происходящего и совсем не смотрят на ситуацию в логике «русские – плохие, украинцы – хорошие», и уж точно не самого высокого мнения о Зеленском. Но европейцы упорно хотят видеть именно такую картину мира. Им комфортнее считать, что история началась в 2022 году и что нами движет исключительно желание стереть украинскую идентичность с территории Украины. И именно эту извращенную и ничем не обоснованную версию они пытаются продать своей общественности.

– У нас осуждены три сотрудника СММ за шпионаж, они отбывают реальные сроки. Мои собеседники все время пытаются дать понять, что мы должны их отпустить. Но эти трое были осуждены сначала в ДНР, потом уже в Российской Федерации – именно за шпионаж. Многие данные, которые появлялись еще задолго до горячей фазы украинского кризиса, свидетельствовали о том, что отдельные наблюдатели СММ работали на украинцев и их спонсоров. Не все, конечно, было много и тех, кто честно выполнял свой долг, но достаточно многие. Это, собственно, и является основной причиной того, что никто сейчас даже в страшном сне не может представить возрождение СММ в каком-либо виде и, соответственно, появление у ОБСЕ аналогичной роли, если дело дойдет до какого-то урегулирования.

– Я не думаю, что они лично были вовлечены, поскольку речь шла прежде всего о злоупотреблениях сотрудников на местах. Здесь это сложно проверить, потому что у СММ был определенный мандат – они его выполняли, но при этом вели и другую работу, которую ОБСЕ им не поручала. Не думаю, что центральные структуры ОБСЕ каким-то образом способствовали этому. Во всяком случае, таких данных нет. С некоторыми из бывших генсекретарей я общался, и они, в общем-то, искренне сожалеют о том, что у СММ ничего не получилось. Утверждают, что это была искренняя попытка предотвратить горячую фазу конфликта, но она не удалась, поскольку изначально была обречена на провал, как мы теперь знаем из высказываний отставных западных политиков.

– Во-первых, ядерные вопросы в ОБСЕ не обсуждаются, это не часть ее мандата. Изначально все договоренности, которые легли в основу появления ОБСЕ, касались обычных вооружений. Вся работа нашей делегации на переговорах по контролю над вооружениями и разоружению сводилась именно к обычным вооружениям. Это была четкая разделительная линия. Ядерные вопросы обсуждались в рамках ядерной «пятерки», отдельные аспекты – в МАГАТЭ, в ООН, но не в ОБСЕ. Это не значит, что мы эту тему не поднимаем, потому что сейчас она становится важным элементом милитаризации Европы как таковой, оформления Европы как единой военно-политической антироссийской силы. Поэтому я об этом говорил и в своих выступлениях. Эта тема звучит. Они пытаются оправдываться, реагируют довольно эмоционально, но все равно сохраняется понимание, что ядерные вопросы – это не тема ОБСЕ. Что касается контроля над вооружениями, то это, наверное, самый важный аспект работы ОБСЕ – но в «идеальном» мире. Но сейчас он, по сути, заморожен, поскольку вся система соответствующих договоров фактически не действует по разным причинам. Мы знаем, что западные страны изначально были в этом не заинтересованы и постепенно сворачивали этот инструментарий – он им был не нужен. В итоге военно-политическое измерение ОБСЕ сейчас практически не работает. Элементы верификации, контроля, меры доверия – ничего этого нет. Если речь идет о заявлениях, что Россия якобы является врагом и готовится напасть на Евросоюз, то о каком доверии вообще может идти речь? Какие меры транспарентности могут в такой ситуации применяться? Сначала должен быть запущен политический диалог о том, как преодолеть кризис безопасности в Европе и как вернуться к ситуации, когда мы хотя бы как-то взаимодействовали на площадке ОБСЕ и контролировали друг друга, чтобы не возникало ощущения взаимной угрозы. Сейчас же европейцы открыто угрожают России, открыто говорят, что готовятся к войне и не собираются сворачивать с этого курса.

– Шпионажа со стороны западников здесь полно, разведчиков тоже хватает, как и тех, кто за нами следит. При этом против нашей страны продолжается шпиономания. Периодически появляются сообщения о том, что те или иные страны настаивают на высылке наших дипломатов. И никого в Европе сейчас не волнует противоречивость этой ситуации. С одной стороны, все говорят о необходимости возобновления диалога, а с другой – диалог должны вести прежде всего дипломаты, и при этом именно дипломатов пытаются выслать. Кто же тогда будет этот диалог налаживать?

– В последний месяц эта тема фактически сошла на нет. Об этом уже даже не вспоминают. Вообще о переговорах практически не говорят. После того как европейские страны перестали требовать себе роль за столом переговоров, участие в выработке гарантий безопасности и так далее, все это заслонила их возродившаяся иллюзия о том, что они могут одолеть нас на поле боя. Или, по крайней мере, что Украина может настолько усилиться, получив сильные переговорные позиции, что конфликт удастся заморозить на нынешней линии соприкосновения. Вот эта тема сейчас доминирует, а разговоры о переговорах практически исчезли.

– Во многих странах ОБСЕ – по крайней мере, по тем контактам, которые у меня есть – существует искренняя озабоченность тем, что происходит, и понимание, что нынешний курс ошибочен и его нужно как-то менять. Возможно, это в том числе отражает личную позицию дипломатов, которые здесь работают, и их столицы к нашим аргументам менее восприимчивы, но такое ощущение действительно есть.

Однако фактор Евросоюза, который сейчас выступает в роли этакого пастуха и строго следит за тем, чтобы не было никаких разногласий, чтобы сохранялось единство рядов, и все маршировали в ногу, убивает на корню эти попытки. Никто не рискует идти против основной “линии партии”, если можно так выразиться, которая заключается в том, что Россия — враг, и к войне с ней нужно готовиться уже сейчас.

Это доминирующий настрой, и все альтернативные голоса пока звучат только в дискретных контактах, в частных переговорах, причем с явным опасением, что если об этом станет известно, то воинствующие русофобы в ЕС обязательно постараются наказать того или иного человека или даже ту или иную страну. Неформальное обсуждение, конечно, идет, хоть и за кулисами. Какие-то попытки нащупать точки соприкосновения делаются. Многие прямо говорят нам, что если действительно начнется серьезный разговор о проблемах безопасности — не в плане украинского урегулирования и не в плане самостоятельной посреднической роли ОБСЕ, а именно в плане общей архитектуры безопасности, – то логично, чтобы для этого использовалась именно площадка ОБСЕ. Ведь ОБСЕ создавалась как результат понимания между основными игроками того, что нужно как-то договариваться, сосуществовать и вводить меры доверия, прозрачности и контроля, которые позволили бы избежать новой войны в Европе. Это было в середине 70-х годов.

Сейчас контекст даже сложнее, чем тогда, но необходимость осталась той же. Точно так же оформились противостоящие стороны. Уже нет прежнего идеологического противостояния, но недружественное отношение к России никуда не делось – оно существует веками и сейчас переживает очередной расцвет. Поэтому, если вести диалог по этим вопросам, логично делать это именно на площадке ОБСЕ. Хотя пока, честно говоря, очень сложно представить, что здесь может зародиться что-то действительно позитивное и эффективное. Слишком сильно отравлена русофобией политическая среда в Европе.

– Я бы не стал их называть. Но, скажем так, примерно две трети стран – членов ЕС в той или иной степени в разговорах со мной проявляли понимание и озабоченность происходящим, соглашались хотя бы подумать о том, как можно запустить соответствующий диалог. Но все, как я уже сказал, упирается в конструкцию ЕС, которая сейчас по сути является самым деструктивным элементом во всей европейской системе безопасности.

– Есть ли у Москвы какие-то предложения по реформе организации?

– Конечно, предложения есть. Частично они уже были учтены при принятии нового бюджета, который сократил расходы, в частности на деятельность гуманитарной корзины ОБСЕ, прежде всего БДИПЧ ОБСЕ. Наши основные претензии как раз связаны с этими инструментами, которые давно превратились в механизм вмешательства во внутренние дела суверенных государств, в том числе через механизм наблюдения за выборами.

Ничего общего с беспристрастной оценкой итогов голосования там уже давно нет. Именно поэтому мы давно не сотрудничаем с БДИПЧ по вопросам электорального мониторинга российских выборов. При этом мы считаем, что эти инструменты потенциально важны, если они смогут работать без двойных стандартов, когда внимание уделяется только странам к востоку от Вены, а ключевые факторы, реально влияющие на голосование, просто игнорируются. Например, в случае с Молдавией доклады БДИПЧ были абсолютно пустыми и направленными исключительно на поддержку официального прозападного нарратива. Они потом подавались как своего рода «знак качества» состоявшихся выборов, хотя никто такими полномочиями БДИПЧ никогда не наделял. По третьей корзине у нас много предложений по реформе, но БДИПЧ и представители западных стран последовательно делают вид, что все нормально и ничего менять не нужно. Есть предложения и по первой корзине, потому что реального диалога сейчас нет, как нет и серьезной работы по устранению тех угроз, с которыми сталкивается Европа. Например, практически отсутствует взаимодействие по вопросам противодействия терроризму. Недавно была большая конференция Альянса ОБСЕ по противодействию торговле людьми, и там работала наша делегация Следственного комитета во главе с заместителем председателя Еленой Леоненко. Это один из немногих примеров, когда ОБСЕ продолжает обсуждать практические вопросы, которые не украинизированы. Потому что до этого почти все было принесено в жертву украинской повестке. А ведь вопросы практического сотрудничества – борьба с преступностью, противодействие терроризму, торговле людьми – очень важны для ОБСЕ, и здесь организация действительно может играть серьезную роль. Мы активно выступаем за то, чтобы именно эти аспекты обсуждались и составляли основу повестки. Но, к сожалению, есть страны, которые пытаются выстроить все исключительно вокруг Украины. Поэтому такие примеры пока скорее исключение, чем правило.

– Такой риск нельзя исключать. ОБСЕ должна доказать свою эффективность. Если этого не произойдет, я прямо говорю в своих выступлениях, что ОБСЕ может ждать совершенно бесславный конец. Она может превратиться в обычный европейский междусобойчик, как это уже произошло, например, с Советом Европы. Но пока шанс сохранить эту организацию есть. Мы будем работать над тем, чтобы так и было. Но здесь важны коллективные усилия. Недостаточно только усилий России, Белоруссии и других наших единомышленников. Нужно, чтобы все понимали, зачем нужна эта площадка, чего на ней можно добиться, и что она не должна становиться просто продолжением НАТО или еще одним инструментом давления на Россию в рамках гибридной войны. Против этого мы боролись и будем бороться, потому что от этого ОБСЕ может пострадать уже фатально.

– Отдельный механизм фиксации уже существует – это Международный трибунал по преступлениям киевского режима. Его возглавляет Максим Григорьев, член Общественной палаты. Мы регулярно с ними сотрудничаем. Они делают очень важную работу – там есть международные эксперты, которые занимаются документированием, сбором показаний потерпевших. Уже накоплен очень большой массив материалов. То есть эта часть работы выполняется.

Что касается реакции институтов ОБСЕ, то нужно понимать, что такое сами институты ОБСЕ. Есть генеральный секретарь, но это не политическая фигура. Это глава секретариата ОБСЕ, и его задача – обеспечивать функционирование организации. Это не исключает каких-то политических инициатив, но собственной политической роли у него нет. Честно говоря, за те три месяца, что я здесь, я не помню, чтобы он выступал с какими-то политическими заявлениями. Даже генсек ООН позволяет себе это чаще, а генсек ОБСЕ старается подобных заявлений избегать. Есть еще три фигуры, на которые стоит обращать внимание. Первое – это Бюро по демократическим институтам и правам человека, БДИПЧ. Его глава – греческий представитель Мария Телалиан. О проблемах с БДИПЧ я уже говорил, поднимаю их и перед ней. У нас с БДИПЧ очень серьезные разногласия. Мы абсолютно по-разному оцениваем ситуацию вокруг выборов в тех или иных государствах, и для нас это проблемная тема, потому что в бюро уверовали в собственную исключительность, в то, что обладают каким-то золотым стандартом, хотя никто такими полномочиями их не наделял. И эта проблема началась еще задолго до 2014 года. Есть верховный комиссар по делам национальных меньшинств – Кристоф Камп из Нидерландов. Вот к нему мы обращаемся, и он, в принципе, реагирует на наши материалы, касающиеся нарушения прав меньшинств — не только на Украине, но и в Прибалтике. Но у него нет мандата на отдельные конкретные дела. Если речь идет о системной тенденции — он реагирует. Если это индивидуальный случай – как правило, это уже не работает. И опять же, все это происходит не в публичной плоскости. Было бы неправильно ждать от него каких-то громких политических заявлений.

Есть еще представитель по свободе СМИ – Ян Броту, норвежец. С ним тоже есть взаимодействие. Мы направляем ему данные об атаках на журналистов, об ущемлении прав российских и русскоязычных СМИ. Он это принимает, и даже в последнем его докладе многие из этих фактов были отражены, что очень не понравилось западным странам. Но это тоже непубличная работа. Не стоит ожидать, что он будет с высокой трибуны выступать и публично озвучивать те же оценки, даже если внутренне признает проблему. То есть ОБСЕ – это не третейский судья и не суд, который выносит решения. Скорее этим занимаются другие международные организации, а ОБСЕ – это прежде всего пространство для диалога. И задача функционеров ОБСЕ – помочь странам к этому диалогу приступить, возобновить его или улучшить. Именно так и нужно воспринимать эту площадку – не как рупор и не как инструмент мегафонной дипломатии, а как пространство для спокойной, непубличной дипломатической работы. Я все-таки не теряю надежды, что такая работа здесь возможна.

– На это сейчас никто не может ответить. Все зависит от того, когда и как завершится конфликт, какую роль в этом сыграет международное посредничество. Мы много раз говорили, что всегда открыты для дипломатии и для любых серьезных переговоров. Но у нас есть цели СВО, которые должны быть достигнуты – либо дипломатическим путем, либо военным. Эти цели известны, и в них нет ничего исключительного – ничего такого, чего так называемые цивилизованные европейские страны не хотели бы видеть у себя дома. Поэтому эти цели будут достигнуты. Если наши западные коллеги в какой-то момент действительно будут готовы это обсуждать и делать соответствующие выводы в отношении Украины, мы это только приветствуем. Но пока этого не происходит, СВО продолжается, и мы решаем эти глубокие противоречия военным путем.

– Они могут делать вид, что не слышат, но все фиксируется и все доводится до столиц. Другой такой площадки у нас сейчас нет. Есть, конечно, ООН – гораздо более значимая структура, устав ООН является стержнем международного права. Но на площадке ООН украинский кризис обсуждается скорее медийно и довольно неконкретно. Это просто обмен позициями. При этом не стоит забывать, что ОБСЕ – одна из крупнейших региональных организаций в мире с охватом более одного миллиарда человек. Здесь идет более профессиональный, если не диалог, то хотя бы обмен монологами, где мы можем донести наши оценки по различным сюжетам — по безопасности Европы, милитаризации Европы, ситуации на Украине, действиям Киева. И это, конечно, попадает в европейские столицы. Это может игнорироваться на уровне публичных ответов на наши выступления, но докладывается обязательно. Я в этом убедился, например, когда в одном из выступлений буквально по горячим следам затронул тему предоставления прибалтийскими государствами своего воздушного пространства для украинских дронов. Реакция последовала сразу – в нескольких столицах наши послы получили соответствующие сигналы по поводу оценок, которые были озвучены нами на площадке ОБСЕ. То есть воспринимают они все очень внимательно. То же самое было, когда мы впервые прямо обвинили их в подготовке к задействованию ядерного оружия. Очень нервная реакция последовала со стороны Англии и Франции на то, что мы говорили в постсовете.

Поэтому выступления на постсовете – это действительно очень эффективный способ доведения нашей позиции по конкретным вопросам. Другого такого механизма у нас сейчас просто нет. Ведь двусторонних контактов в столицах практически нет. Какие-то личные контакты, естественно, сохраняются, но они остаются дискретными. А здесь есть возможность все это обсудить и донести в присутствии всех 57 стан-участниц ОБСЕ. Другое дело, что заинтересованного диалога, попыток что-то исправить, найти пути учета взаимных интересов, выработать что-то общее – этого пока нет. Но обмен позициями идет активно. Каждую неделю на постсовете поднимается украинская тема в разных аспектах. Каждую неделю мы можем указывать на новые факты милитаризации Европы и подготовки к войне. Это само по себе достаточно ценно.

– В своих выступлениях я прямо говорю: больше всего меня разочаровывает то, что наша организация, которая была создана именно для обсуждения вопросов европейской безопасности, делает вид, что ничего страшного не происходит. Мы обсуждаем какие-то второстепенные вещи, но уходим от главной темы.

Я тогда специально сказал: наши потомки нам не простят бездействия в этот опаснейший момент. Не простят, если, конечно, выживут. После этого была очень тяжелая, почти зловещая тишина. Но я действительно считаю, что на нынешнем поколении дипломатов, политиков и военных лежит огромная ответственность. Если наши европейские коллеги не видят или не хотят видеть совершенно очевидных признаков того, что в Европе надвигается большой и разрушительный военный конфликт, то это уже просто преступно. Потому что мы обязаны что-то сделать. Нравимся мы друг другу или нет – мы обязаны сосуществовать, обязаны сохранить мир и обязаны избежать прямого военного столкновения. Этот клубок нужно распутывать.

Он запутывался десятилетиями – еще с момента распада СССР, с тех невыполненных гарантий, которые нам давали после завершения холодной войны, с непрекращающегося расширения НАТО на восток, с разрушения принципа неделимости безопасности. Все это постепенно закручивалось. Потом западные страны шаг за шагом сворачивали механизмы контроля, меры доверия, инструменты безопасности. К настоящему моменту от них почти ничего не осталось.

Дальше – вмешательство во внутренние дела суверенных государств, продвижение националистической антироссийской повестки, госпереворот в Киеве – и вот результат. Разница между нами в том, что мы предлагаем распутывать этот клубок с самого начала, чтобы вернуться к какому-то равновесию, к взаимному уважению. Конструкция безопасности вместе с Россией, а не против России – это единственно возможная модель. Они же лицемерно считают, что этот клубок начал запутываться только в 2022 году. Все, что было до этого, для них как будто не существует. Якобы все было нормально, а потом в России решил восстановить империю и просто напали на Украину. Вот этот нарратив мы категорически отвергаем.

Но важно, что наши аргументы хотя бы начали воспринимать американцы. Именно поэтому мы с таким вниманием подошли к переговорам с их участием – потому что впервые крупная западная страна допустила саму мысль о том, что, если мы хотим жить в мире, значит, что-то нужно менять и в той конструкции, которая существовала до 2022 года.

И, кстати, показательной здесь была недавняя реакция немецкой стороны. После нашего выступления на постсовете с информацией о введении у нас Дня памяти жертв геноцида советского народа в годы второй мировой войны немецкая коллега, сказав все стандартные вещи, которые обычно говорят представители Германии о признании преступлений против человечности, неожиданно фактически перевела разговор на то, что «не было никакого единого советского народа», что «не было никакого геноцида», что все это якобы лишь политическая конструкция Кремля и попытка прикрыть действия России на Украине. Это очень опасный момент. Он показывает, что Германия уже не та, какой мы привыкли ее воспринимать после Второй мировой войны. Это свидетельствует о том, что страна, к сожалению, перерождается в нечто очень опасное для нас, что мы считали уже невозможным. Мы думали, что итоги Второй мировой войны окончательно закрепили невозможность возвращения к милитаризации Германии и к ее роли как силы, направленной против нашей страны. Но, к сожалению, в том числе такие выступления показывают, что это не так. Именно поэтому так важно сейчас не ослаблять бдительность и последовательно называть вещи своими именами. Что мы, собственно, на площадке ОБСЕ и делаем.