В чем смысл ежегодного празднования Пасхи, которая в этом году выпадает на 12 апреля, как «вернуться к себе», и где нельзя искать счастья, что важно в посте и в «Исповеди» Блаженного Августина, как молится патриарх Кирилл, и нужен ли выходной в понедельник после Пасхи, чем опасен ИИ, и какой должна стать тройка топовых профессий в России – в интервью рассказал председатель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Владимир Легойда. Беседовала Ольга Липич.
– Владимир Романович, в чем вы видите главный смысл ежегодного празднования Пасхи – Воскресения Христова, меняется ли он?
– Пасха – это самый главный день в году для христианина. Что бы ни произошло в мире, в логике христианства главным событием любого года является Пасха. Если человек так не считает и не чувствует, то, наверное, у него просто не христоцентричное сознание… Вообще каждое воскресенье, каждая литургия для христианина – это пасхальное переживание. Один знакомый как-то замечательно сказал, что когда он оказался на пасхальном богослужении первый раз, его пронзила мысль: жизнь собирается вокруг Пасхи.
Христианство – это про Христа. Христоцентрично Священное Писание. Иконопись в целом, любая икона – христоцентрична, даже если на ней нет изображения Христа, а изображен какой-то святой, потому что это человек, который пытается в своей жизни уподобиться Христу. И эта христоцентричность для нас, конечно, связана с Пасхой.
Пасха – событие уникальное, и историческое, и вневременное. С одной стороны, оно сверхмасштабное, а с другой стороны, оно имеет безусловное личное измерение. Поэтому мы готовимся к этому. Пост при этом должен переживаться – и Святейший патриарх Кирилл об этом говорил – как подготовительное время, но тоже время радости. Потому что это время, когда человек пытается максимально освободиться от следования страстям. Готовя себя к Пасхе, мы уже входим в период духовного освобождения и радости. Не то что мы себя изнуряем много десятков дней постом, а потом один день или неделю радуемся, – вот это точно неправильно.
– Сравнения поста с тренировками в спорте, а Пасхи с победой уместны?
– Аналогия со спортом и подготовкой изнурительными тренировками к сладкому мигу победы верна только до определенной степени. Потому что подготовительный период перед Пасхой – это уже участие в победе, это уже радость, она уже наступает. Потому что ты избавляешься от своих привязанностей, которые тебе мешают. Собственно, когда ты уходишь от себя – это возвращение к себе.
– Что вы вкладываете в понятие «возвращение к себе»?
– В «Исповеди» Блаженного Августина на первой странице есть мысль, обращенная к Богу: «Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе». Вся «Исповедь» вырастает из этой фразы, поясняет эту фразу, вокруг этой фразы крутится. Человек может либо уходить от себя, либо, наоборот, приходить к себе. Но второе для Августина, для христианина, возможно только в Боге.
Если вспомнить притчу о блудном сыне, а это аналогия состояния души, то блудный сын уходит из отчего дома – это когда мы ищем счастья на стороне. Августин говорит: вы ищете счастья в стране смерти, где его в принципе нет. То есть, нельзя искать счастья на пути ко всем нашим стандартным мирским целям, таким как деньги, слава, удовольствия и так далее. Все это бренно.
Пост и Пасха помогают это понять, потому что мы в этот период предельно собраны. Это не значит, что христианин только около 50 дней в году должен так себя вести. Но мы находимся в таком состоянии, что нам требуются эти особые дни подготовки.
– Пасхе предшествует Страстная неделя, особо строгого поста. Как сегодня Церковь призывает соблюдать пост разные категории общества, когда, например, диетолог заявляет, что детям нельзя поститься?
– Остроты в плане именно телесной дисциплины поста в современной церковной жизни я не вижу. Тезис о разумной мере поста вполне себе прошел церковную рецепцию – принят сообществом верующих людей. Люди понимают, что, с одной стороны, пост связан с неким усилием, ограничением, что мы отказываемся от определенных видов пищи на длительный срок. А с другой стороны, эта дисциплинарная мера – не самоцель. То есть, она является средством, а средство тогда ценно, когда дает результат.
Хочу напомнить проповедь Святейшего патриарха Кирилла, где он сказал о том, что поскольку пост ослабляет физические силы человека и нервную систему, то не будучи сопровожден искренней молитвой, может спровоцировать отрицательную эмоциональную реакцию, иронически называемую «молитвенным озлоблением». Поэтому, по словам Предстоятеля: «Ни в коем случае нельзя поститься в отрыве от молитвы. Нельзя поститься, а в храм не ходить. Нельзя поститься, а не читать слова Божиего. Потому что тогда ограничение в принятии определенного вида пищи может не благу послужить, а наоборот, привести к возникновению духовных проблем».
– А как заведено в вашей семье?
– Мы всегда говорили детям, что наступает пост, но до какого-то возраста они его строго не соблюдали. Сейчас, поскольку наши дети уже подростки, они самостоятельно определяют, как поститься.
– Преподавая в МГИМО и в «Сириусе», вы много общаетесь со студентами, с подростками – обсуждаете ли с ними религиозные темы, вопросы поста?
– Традиционно считалось, что студенты – это тоже особая категория людей, у которых организм растет, которым надо много заниматься умственным трудом и так далее. Поэтому, например, во многих духовных учебных заведениях, насколько знаю, кроме среды и пятницы, весь Великий пост учащимся готовят рыбу.
– Как вы лично соблюдаете пост в делах, словах, помыслах, если пост – это не только о еде?
– Если не только о еде – я соблюдаю пост плохо. Но стараюсь ограничивать нерабочий контент. Стараюсь свести общение с пространством интернета к рабочему. Но это не всегда получается. Потому что сегодня много содержательного контента, а необязательный просмотр его, скажем так, – элемент отдыха. Например, утром могу посмотреть беседу двух ученых, потому что она мне просто интересна. Ну, и стараюсь на Великий пост полностью исключить алкоголь.
– А мысли свои в пост как-то особым образом структурируете, вокруг вертикальной устремленности, к Богу? И для этого ли перечитываете «Исповедь» Аврелия Августина IV века?
– Я мысли свои всегда структурирую: было бы странно 300 дней в году этого не делать, а структурировать только в Великий пост… Но особое отношение к этому в пост у меня действительно связано с чтением. И я много лет, уже более десяти, наверное, ежегодно перечитываю «Исповедь» Блаженного Августина. И сейчас еще последовательно, подряд просто перечитываю все Евангелия. Это помогает очень.
– Вы лично общаетесь с патриархом Кириллом много лет, как он встречает Пасху и готовится к ней, какими наблюдениями вы могли бы поделиться?
– Все, кто хотя бы немного знаком со служением Святейшего патриарха Кирилла, понимают, что он – потрясающий проповедник и ритор. Среди духовных, религиозных, политических лидеров в мире сегодня я не вижу того, кто владел бы словом так, как патриарх Кирилл. Это я говорю не как подчиненный, а как человек, который понимает, что такое слово и владение им. Это действительно исключительный дар, и большой труд при этом.
Но это факт очевидный, который многие отмечают. А вот патриарха Кирилла как молитвенника видят главным образом те, кто приходит на богослужение, особенно те, кто имеет возможность смотреть, как патриарх молится в алтаре. Когда я первый раз увидел это, я был совершенно поражен. До этого я бывал в алтаре и видел, как служат священники, архиереи. Но вот как патриарх совершает Евхаристию, как он вслух читает так называемые тайные молитвы – это производит огромное впечатление. Огромное. Об этом не принято спрашивать и говорить, мы привыкли, что это относится к сфере внутренних, личных отношений человека с Богом, но молитва в жизни патриарха очень важна. И я вижу, что Великий пост, Пасха – это время такой особой молитвы. Люди, знакомые с этой стороной служения патриарха, очень любят, когда он читает Великий покаянный канон Андрея Критского.
Думаю, что патриарх очень глубоко переживает всю богослужебную молитвенную составляющую. Ну и, соответственно, Пасхальную радость.
– Нужен ли выходной в понедельник после Пасхи, всегда отмечаемой в воскресенье, чтобы верующие после длительного поста и встречи главного праздника в храмах могли отдохнуть и навестить родных, нуждающихся?
– Церковь всегда чутко реагирует на состояние общества. Если в обществе есть потребность сделать выходной после Пасхи, то мы всегда за то, чтобы это стало частью некой общественной дискуссии. Решение же о том или ином выходном дне принимает государство. Конечно, мы приветствуем движение государства в сторону пожеланий верующих и создания возможностей для людей свою веру в жизненном пространстве реализовывать. Но сейчас я не вижу острой внутрицерковной дискуссии о выходном после Пасхе. Думаю, что никто в Церкви не будет возражать. Но пока не наблюдается множественных обращений от верующих по этому вопросу, он не обсуждается в Межсоборном присутствии, не готовится каких-либо документов.
– Готовит ли Церковь подарки на Пасху для тех, кто особо нуждается в поддержке, – для воинов на линии боевого соприкосновения, в тылу, в госпиталях, для нуждающихся мирных жителей?
– Конечно. Церковь очень большую работу проводит. Многие храмы стали центрами помощи. Проводились и проводятся различные сборы воинам, пострадавшим, разным категориям. Подарки на Пасху для воинов приготовил Синодальный отдел по взаимодействию с Вооруженными силами, а для мирных жителей по доброй многолетней традиции передаст Синодальный отдел по благотворительности.
Московская православная служба помощи «Милосердие» в этом году в очередной раз проводит благотворительную акцию «Дари радость на Пасху». Акции уже 16 лет. Пожертвования пойдут на пасхальные подарки одиноким старикам, тяжелобольным людям, многодетным семьям и детям-сиротам, пациентам больниц и раненым, восстанавливающимся в госпиталях. Будет вручено около 34 тысяч подарков.
Больница Святителя Алексия подарит куличи всем своим пациентам, сестры милосердия и священники поздравят с Воскресением Христовым пациентов еще двенадцати госпиталей в Москве и Московской области. Патриаршая гуманитарная миссия раздаст 700 пасхальных подарков детям на новых, или, правильнее сказать, – исторических территориях. Пасхальные благотворительные акции пройдут и в ряде регионов – например, в Екатеринбургской, Татарстанской, Донской митрополиях.
– Как вы оцениваете роль и официальный статус священников в зоне СВО?
– Что касается статуса священников, то у нас по этому вопросу продолжаются рабочие отношения с министерством обороны. Мы пытаемся уточнить этот статус. Есть какие-то пожелания со стороны Церкви, которые, может быть, не в полной мере сейчас учтены. Наши священники присутствуют в местах ведения боевых действий. За время СВО через зону боевых действий прошло более двух тысяч священников Русской Православной Церкви, совершивших более пяти тысяч командировок на фронт. Ежедневно с бойцами находятся более 150 пастырей. Семь священников, к сожалению, погибли. Вот их имена: протоиерей Олег Артемов, иерей Анатолий Григорьев, протоиерей Евфимий Козловцев, протоиерей Михаил Васильев, иерей Александр Цыганов, иеромонах Дамаскин (Волин), иерей Антоний Савченко. Некоторые из них были удостоены высших государственных и церковных наград.
За годы СВО многие военнослужащие крестились – более 52 тысяч военнослужащих на фронте приняли крещение на передовой. Только за прошлый 2025 год Святых Христовых Тайн приобщились около 250 тысяч военнослужащих.
Специальная военная операция показала огромное значение служения священников Русской православной церкви и представителей других традиционных религий России на линии боевого соприкосновения. Во-первых, это духовная помощь людям, которые находятся в тяжелейшей ситуации и могут в любой момент отдать свою жизнь или потерять здоровье. А второй момент связан с тем, что в экстремальных, боевых условиях у человека могут проявляться, к сожалению, не только его лучшие качества, но и не самые хорошие. Как сказал мне один боевой офицер, священник помогает сохранить человеческий облик, остаться человеком. Причем это взаимодействие касается не только общения духовенства с бойцами «за ленточкой», на фронте, но и тех священников, которые ходят в госпитали к раненым.
– Когда раненым или страдающим посттравматическим синдромом бойцам нужен священник, а когда психолог – кто и как это решает?
– Роль профессиональных психологов важна, и огромное им спасибо. Но выяснилось, что далеко не все раненые готовы беседовать с психологом. А вот со священником зачастую проще и легче боец идет на беседу. И эта тема сейчас обсуждается в контексте проблемы посттравматического синдрома. Церковь, естественно, не стоит в стороне: много священников занимаются помощью страдающим от посттравматического синдрома. У нас есть такой общецерковный центр в Воронеже, которым руководит иерей Евгений Лищенюк – замечательный священник, с большим опытом. Это вопрос, которому патриарх придает первостепенное значение. И мы с государством здесь работаем вместе. Мы понимаем, что людям с ПТСР нужна помощь и духовная, и психологическая. Но все-таки священник не выполняет функции психолога. И это не только применительно к проблеме ПТСР. И когда психолог пытается встать на место священника, Церковь на это смотрит скорее неодобрительно.
– А в чем главные отличия священника от психолога, помимо священнодействия, совершения таинств? И важно ли, каких взглядов придерживается психолог?
– Есть отличия во взглядах на человека. Я не большой сторонник того, чтобы обозначать профессию как православную или не православную, но применительно к психологии в этом есть свой смысл. Если православный человек занимается психологией, то на его методы работы влияют его мировоззрение, его антропологические взгляды, то, как он смотрит на человека. Для православного верующего (психолога – ред.) человек является образом Божиим и не сводим условно только к биологии, только к ДНК. Поэтому для нас (людей Церкви – ред.) важно, является ли психолог православным человеком.
Когда мы встречаемся с критикой психологии (в Церкви – ред.), обычно речь идет, конечно, не об академической, не о клинической психологии. А речь идет о коммерческих психологах, которые, может быть, и к науке психологии имеют опосредованное отношение. Например, когда звучит набор клишированных вещей, таких как «полюби себя таким, какой ты есть», в лучшем случае «избавься от такой-то детской травмы» и так далее… Важна разница также в том, что, выражаясь в церковных терминах, есть проблемы душевные, а есть духовные. Например, есть депрессия, а есть уныние. И в одной ситуации человек должен принять медикаментозное лечение, а в другой ситуации проблемы постом и молитвой исцеляются.
– Когда священник посоветует прихожанину обратиться к психологу, а когда наоборот – психолог рекомендует клиенту пойти к священнику?
– Когда есть некая именно психологическая проблема, некое душевное состояние, в котором человеку важно разобраться, наверное, это ситуация психолога. В такой ситуации может не быть нравственного измерения. Но если есть нравственное измерение, то здесь важен священник: он как пастырь скажет, что нравственно приемлемо, а что недопустимо.
– А бывают ли психологические проблемы без нравственного измерения?
– Да, проблемы, связанные с работой, учебой, бытом. Простой пример: вот, ко мне дочка, школьница, приходит и говорит, что с утра до вечера учится, но ничего не понимает, называет себя неспособной, сама себя накручивает очень сильно, загоняет в ситуацию, когда не может учиться, потому что слезы и прочее. Это психологически сложное состояние. Но здесь нет нравственного изменения, она ничего безнравственного не совершает.
– Но большинство проблем в отношениях, как в личной жизни, так и в учебе, на работе, связано именно с нравственным измерением – как быть с ними?
– Конечно, огромное число людей именно с проблемами нравственного измерения обращаются к психологу… И в реальной жизни много ситуаций, когда ты можешь поговорить и с психологом, и со священником. Допустим, начальник говорит, что орет на подчиненных. Есть ему смысл поговорить с психологом? Да, есть, потому что психолог может что-то дельное посоветовать. Ну, а пастырь может обратиться к его христианскому сознанию и попросить его переосмыслить свои действия, сказать ему, что ты не можешь образ Божий в другом человеке унижать, – и это тоже будет действенный совет.
– То есть, лучше решать проблемы комплексно?
– Да, работать в команде.
– Получается, между Церковью и серьезной, академической психологией нет противостояния, а звучащая порой критика в адрес психологов носит частный характер?
– Противостояния нет. Но сказать, что нет проблем, тоже нельзя. Потому что мы видим, что у нас в обществе запрос, мода, как угодно назовите, на психологию, растет. И здесь очень много коммерции, где просто люди зарабатывают деньги и от психологии-то ничего не остается. Это уже на грани каких-то там коучей из серии «ставьте цель – идите к ней», «верьте в себя» и так далее. Когда люди радостно хлопают в ладоши и отдают сумасшедшие деньги непонятно за что.
– Психолог может заменить священника?
– Нет, ни в коем случае психолог не может заменить священника. Никакой психолог не может тебе сказать: «Властью мне данною от Бога, прощаю и разрешаю от всех грехов». Это функционал даже не душепопечительный, а сакраментальный.
– Среди русских святых есть как побеждавшие в сражениях князья Александр Невский, Дмитрий Донской, адмирал Федор Ушаков, так и смиренно позволившие себя убить страстотерпцы братья Борис и Глеб, император Николай II. Когда как верно поступать, и что сегодня Церковь говорит пацифистам?
– То, что христианство не тождественно пацифизму в духе Толстого или Махатмы Ганди, для любого человека, знакомого с этой темой, должно быть, мне кажется, очевидно. У нас нет для этого тождества евангельских оснований. А история христианства знает людей, канонизированных именно как воинов. В нашей Церкви яркий пример – это святой адмирал Федор Ушаков и много других.
– Насколько актуален вопрос причисления к лику святых Александра Васильевича Суворова?
– Да, возможность канонизации Суворова обсуждается. Это был человек, который защищал свою родину и свой народ. Важнейшая евангельская максима о том, что «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя» (Ин 15:13), имеет несколько толкований, но в первую очередь прочитывается как фраза про отдавших жизнь на поле брани. Воинское служение всегда почиталось в Русской церкви и вообще в христианстве как служение. Понятно, Евангелие нам говорит, что наша брань не против плоти и крови, а с грехами, но все равно это некая борьба. И бывают ситуации, когда есть необходимость остановить зло, остановить распространение зла. Это касается, например, и правоохранителей, уголовного розыска, полиции. Они должны останавливать зло. И если они христиане, то к этому служению нет никаких препятствий со стороны их веры, наоборот.
– Остается ли убийство ради того, чтобы остановить большее зло, грехом, надо ли в нем исповедоваться?
– Конечно, лишение жизни, убийство – в любом случае является грехом. И человек должен это осмыслить. Просто есть ситуации меньшего зла, большего зла и так далее. Роль Церкви еще в том, чтобы такие понятия как офицерская и солдатская честь были для человека очень значимы. Чтобы когда твой противник, с оружием воевавший против тебя, повержен, его статус изменился – изменилось сразу отношение к нему. Слава Богу, насколько я знаю, в нашей армии это сохраняется.
– То есть милосердие должно всегда присутствовать?
– Да. И это не только потому, что есть какие-то международно-правовые положения, связанные с ведением военных действий, а просто человеческое отношение. И есть примеры, когда наши воины и во время СВО спасали, в том числе, тех, кого они брали в плен.
– Как вы оцениваете положение канонической Украинской православной церкви сейчас, какова динамика, есть ли положительные перемены в контексте переговоров о мире?
– Пожалуй, единственное, что можно хоть как-то попытаться назвать положительным моментом в последнее время, – это то, что владыке митрополиту Арсению (Яковенко), наместнику Святогорской лавры Украинской православной церкви, изменена мера пресечения. С нахождения в следственном изоляторе на домашний арест. Никакой положительной динамики мы не видим. Никакой критики не выдерживают действия украинских властей. Их политика в отношении канонической Украинской православной церкви демонстрирует полное расхождение с их декларациями о приверженности демократическим принципам. Грубейшим образом попираются права и свободы людей, принадлежащих канонической Церкви, под совершенно надуманными предлогами, когда верующие объявляются шпионами и так далее. Даже если принять логику, в которой власть пытается это аргументировать, то она не выдержит критики, потому что, конечно, все то, в чём этих людей обвиняют, – они в этом не виноваты.
– Гонения на УПЦ сегодня сравнивают с репрессиями в СССР – почему?
– Потому что советская власть не признавала факт гонений по религиозному признаку. И все те священники и миряне, которые оказывались в заключении, страдали, погибали, они обвинялись по политическим статьям, с чем большинство из них не соглашалось, потому что они действительно были не виноваты. Так вот здесь аналогичная ситуация. Придумываются истории, по которым обвиняются люди, что они якобы проводники, причем даже не Русской церкви, а именно чего-то политического, «рука Москвы» и прочее. Это все совершенное надуманные вещи.
Обвиняемые – просто верующие люди, которые пытаются сохранить верность каноническому православию. А они изображаются украинскими властями политическими врагами, коими они не являются. Потому что каноническая Украинская православная церковь многократно демонстрировала свою лояльность власти.
– Могли бы вы назвать несколько любимых и рекомендуемых сегодня широкой аудитории книг?
– У меня, конечно, много любимых книг, тем более, когда читаешь постоянно, могут меняться какие-то предпочтения… В современной нашей литературе есть, чему порадоваться. Я слежу за творчеством Евгения Водолазкина. И Алексея Варламова. И Марины Ахмедовой – как писателя, не только как журналиста. И моего дорогого учителя Юрия Вяземского, который тоже нас радует художественными произведениями.
– Почему вы именно этих авторов выделяете?
– Их творчество убеждает меня, что русская литература не умерла. И если она переживает сейчас не золотой век, конечно, и даже не серебряный, но все-таки наследует традиции великой русской литературы. Я вижу очень яркие отблески великой русской литературы в их произведениях.
– А Владимир Сорокин и Виктор Пелевин?
– Эти авторы находятся вне моего круга чтения.
– Из упомянутой великой русской литературы, из классики что вы особенно любите, перечитываете?
– С определенной периодичностью – пять великих романов Достоевского: «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы». И романы Толстого – в первую очередь, «Война и мир», «Анна Каренина». Пушкин входит в круг постоянного чтения, и в последние годы проза больше, чем стихи.
– А из зарубежной классики?
– Сервантес «Дон Кихот», Данте «Божественная комедия». Ну, и великие греки, которые положили начало нашей истории, Гомер, трагики (Эсхил, Софокл, Еврипид). Почему мы называем их классикой? Потому что у них, например, у Гомера, описаны все возможные варианты отношений: человек и человек, человек и общество, человек и боги и так далее. Это книги, которые прошли испытание временем. Поэтому мы к ним все время возвращаемся.
– Поэтов наряду с Пушкиным каких перечитываете?
– Перед Пушкиным все меркнет… Еще я Маяковского люблю. Я считаю, что это великий поэт. Но не поэму «Владимир Ильич Ленин», конечно.
– Как развивается сотрудничество Русской православной церкви с наукой в разных областях, с юными учеными в «Сириусе»?
– Взаимодействие с академическим миром у нас многообразное. Синодальный отдел религиозного образования и катехизации плодотворно взаимодействует с министерством просвещения, учебный комитет Русской православной церкви – с министерством высшего образования и науки. Уже стали событием Макариевские премии – памяти митрополита Московского и Коломенского Макария (Булгакова), которые с Академией наук присуждаются и вручаются ученым Святейшим патриархом Московским и всея Руси Кириллом.
Я имею счастье преподавать в образовательном центре «Сириус». Считаю, что это совершенно уникальная площадка. Ее посещал Святейший патриарх Кирилл. И по его благословению в 2025 году в «Сириусе» прошла первая международная научно-религиозная конференция «Если перед нами встанет истина…» (А.Платонов). Диалог об истине в науке, искусстве и религии».
Следующая научно-религиозная конференция в «Сириусе» пройдет через год, в 2027 году. Ее название – пушкинская строчка: «И случай, Бог изобретатель…» (это пятая строка в стихотворении «О сколько нам открытий чудных…»). Подзаголовок будет: категория случайности в науке, искусстве и религии. Сейчас мы вступили в этап подготовки этой конференции. Я этому придаю большое значение.
– Чем важны научно-религиозные конференции в «Сириусе»?
– Ценность первой конференции заключалась уже в том, что мы смогли собрать вместе представителей наук, художественного мира, мира искусства и представителей Церкви, некоторые из которых тоже занимаются научно-исследовательской деятельностью. Наука сегодня настолько многообразна, что зачастую даже ученые смежных специальностей, исследующие одну и ту же проблему, говорят на разных языках, не вполне понимая друг друга, и внутри одной специализации существуют разные подходы. Например, вопрос о том, способно ли в неорганическом мире нейросетей, компьютеров возникнуть что-то похожее на сознание, – вызов и для академического мира, и для религиозного. Потому что это заставляет нас вновь и вновь пытаться ответить на вопрос: что такое человек как творение Божие, в чем его отличие от того, что является уже творением рук самого человека? То есть, здесь есть уже религиозно-философская составляющая.
– Интернет наводнили тревожные сообщения о стремительном развитии и внедрении ИИ. Видные разработчики уходят из компаний OpenAI (Зои Хитциг и Хьеу Фам), Anthropic (Мрианк Шарма), десятки миллионов просмотров набрал пост предпринимателя Мэтта Шумера о способностях GPT-5.3 Codex, Opus 4.6 и будущих самопрограммирующихся ИИ, изменениях рынка труда и образа жизни людей. Какие угрозы видите вы и что считаете необходимым предпринимать?
– Если рассматривать как главную проблему субъектность искусственного интеллекта, ответ на вопрос, сидит ли внутри там «кто-то», то на сегодняшний день я основываюсь на мнениях профессионалов, которым доверяю и которые отвечают: конечно же, нет. Искусственный интеллект способен опознавать эмоции, создавать тексты критического, иронического стиля, имитировать очень многое, но саму по себе эмоцию он не переживает. И, думаю, в ближайшей перспективе, нет риска того, что там вот-вот кто-то появится, кого из розетки не вытащишь. Это скорее из области футурологии.
Реальных рисков, конечно, много, но они связаны с другими факторами. Из того, что мне близко, – это вопрос образования. Мы получили инструмент такой силы и точности, возможности таких филигранных настроек и подстроек, что при его правильном, разумном использовании можно очень многого достичь. Но при использовании не как помощника, а как «сделай за меня» (подмены) – лишить человека творческой деятельности и развития.
Или проблема «галлюцинирования». Почему молодые люди все больше уходят от поисковиков к искусственному интеллекту? Потому что поисковик может ничего не найти, а искусственный интеллект не может – он все время генерирует, и в этом опасность есть.
Есть риски и в других сферах, не только в образовании. Скажем, отношений человека к государству. Очень многое у нас сегодня оцифровывается здесь. Это очень удобно. Но вот Церковь всегда говорила о том, что человеческое измерение не должно уходить из области отношений человека и государства, не должно быть дегуманизации. Бывают ситуации, когда тебе надо поговорить именно с человеком, мы всегда это подчеркивали, мы будем отстаивать и дальше это право человека.
– А как вы боретесь с работами, выполненными не студентами, а ИИ, как их отличаете?
– Использование ИИ в тексте в принципе, как правило, видно, особенно если студенты пользуются не самыми дорогими и продвинутыми программами. У меня была ситуация, когда я дал задание написать рецензию на фильм, а после прочтения нескольких работ, созданных по одному шаблону, написал своим студенткам вместо оценки, что сомневаюсь в самостоятельности написания материала. И никто из них не оспорил. Но в принципе я считаю, что мы должны глобально пересмотреть систему оценки. Если мы сохраняем текстоцентричность, текст как проверочную работу, будь то аналитическая справка, реферат или выпускная квалификационная работа (ВКР), то нужно возвращать полноценную устную защиту. То есть, оценивать не текст, а текст плюс способность автора текста его защитить, степень владения темой.
– Насколько и почему сегодня важно преподавание духовно-нравственных основ в общеобразовательных учреждениях, детсадах, школах и вузах? Достаточно ли проводимой работы в этом направлении, или нужно больше, чего и где конкретно?
– Я бы здесь отметил два момента. Церковь всегда исходила из того, что полноценное образование есть обучение плюс воспитание. И это не только в отечественной традиции, но вообще со времен греческой пайдейи (понятие древнегреческой философии, включающее образование и воспитание – ред.). И в этом смысле у Церкви двойной интерес, если угодно. Есть дисциплины, связанные с нами напрямую. Это Основы религиозной культуры и светской этики, которые преподаются в четвертых классах и в начале пятого, – проблему преподавания решил в свое время Святейший патриарх. И есть ОДНКНР – Основы духовно-нравственной культуры народов России – обновленная дисциплина, которая сейчас будет преподаваться в пятых-шестых классах. Это происходит при нашем непосредственном участии, и мы готовы его последовательно продолжать.
А второе – Церковь обеспокоена в целом состоянием образования и культуры. Поэтому такое внимание уделяется образовательному центру «Сириус» и различным вопросам просвещения, культуры. И когда патриарх вручает те же Макариевские премии, и когда вручается Патриаршая литературная премия. Она же присуждается не за благочестивый стишок.
– В 2026 году на Международных Рождественских образовательных чтениях много говорилось о бесправном положении учителя. Как вы его оцениваете в школах и вузах? И что необходимо, чтобы изменить ситуацию?
– Статус служения учителя и преподавателя, отношения в обществе к этому, – это то, что требует пересмотра и повышения. Никуда не денешься от проблемы оплаты труда. Потому что если мы хотим притока в профессию, возможности отбора лучших, то это связано с необходимостью повышать зарплату учителя и давать социальные преференции. Преподавание – это должно быть престижно, значимо, ценно.
Давайте честно ответим: рассматривает ли молодежь сегодня профессию учителя в числе престижных, желаемых, обладающих ценностью? Кто-то, наверное, да, но мы понимаем, что, как сейчас модно говорить, в «топ-3» профессия учителя не попадет. Боюсь, и в «топ-5» тоже. И это плохо. Потому что мы говорим сегодня о традиционных ценностях. А в логике традиционных ценностей профессии служения – это врач, военный и учитель. Они должны быть в топе. Вот вам топ-3 профессий. Это большой вызов, к этому сложно прийти. Но дорога, если мы ставим такую задачу, понятна: это статус, социальные гарантии, зарплата. Не только, но в том числе. Когда у нас человек говорит, что он в детском саду воспитатель, а другой – профессор в университете, то вроде иерархия понятна, но в каком-то смысле она должна быть обратной! Потому что именно воспитатель уже заложил основы, а дальше профессор уже доводит…
– То есть, наиболее ответственна и важна работа в детском саду, с детьми самого раннего возраста?
– Да, детский сад и младшая школа. Потому что потом проще. Когда мы говорим о всем многообразии проблем, стоящих перед нашей страной и нашим обществом, давайте не будем забывать, что есть ключевые сферы. Образование – совершенно однозначно ключевая сфера: здесь все проблемы завязываются и развязываются. Поэтому ничего не будет без отстроенной системы образования.
– Как не унывать, не ожесточаться, сохранять любовь и христианское милосердие в непростых обстоятельствах жизни и труда, в нерадующих тенденциях, в условиях военных конфликтов?
– Да, мы видим, что мир проходит период испытаний, турбуленций, все очень напряжено, хрупко, что вещи, которые казались незыблемыми, вдруг мгновенно меняются, рушатся. Как мы недавно грустно шутили, учебники по международному праву надо теперь выпускать в серии «Сказки и былины народов мира».
Но я думаю, что есть два чувства, которые нельзя пускать в свое сердце. Это страх и ненависть. Страх – потому что он плохой советчик всегда, дезориентирует человека и не позволяет ему адекватно оценивать ситуацию. А вот адекватность – это модное сегодня слово и состояние, к которому мы стремимся, – это ведь вариация смирения. Смиренный человек – это человек предельно адекватный, человек, знающий свою меру. А ненависть нельзя пускать в свое сердце, потому что ненависть – чувство, противоположное любви, и оно, так сказать, христианам не показано. Поэтому ни в какой ситуации нельзя ожесточаться. Ни в тех ситуациях, которые мы сегодня обсуждали в связи с большими конфликтами, ни в бытовых ситуациях.
Источник: РИА