Председатель комиссии по пропавшим без вести правительства Сербии, секретарь МВД Велько Одалович рассказал в годовщину провозглашения Приштиной независимости от Белграда, есть ли параллели между Донбассом и экс-Югославией, в чем ответственность обвиняемых в Гааге косовоалбанских политиков – бывших полевых командиров, кто в Тиране и Приштине мешает поискам погибших, почему невозможно установить факт изъятия органов у жертв, и сколько пропавших еще числятся в списках.
– Вооруженные конфликты в бывшей Югославии закончились более четверти века назад, как много пропавших без вести вам удалось обнаружить, прежде всего в Косово и Метохии, где власти в эти дни отмечают 18-ю годовщину провозглашения в одностороннем порядке независимости от Белграда?
– Комиссия по делам пропавших без вести при правительстве Сербии, которую я возглавляю, покрывает своей работой весь регион: Сербию, Хорватию, Боснию и Герцеговину и территорию Косово и Метохии. На всей территории бывшей Югославии с 1991 по 2000 годы числятся пропавшими без вести около 9,8 тысячи человек, из них неполных две тысячи в Хорватии и около шести тысяч в Боснии и Герцеговине, остальные в Косово и Метохии.
Когда при поддержке спецпредставителя генсека ООН в 2004 году была сформирована Рабочая группа по делам пропавших без вести в Косово, в официальных списках Международного комитета Красного Креста (МККК) было 6 065 лиц, пропавших без вести в крае. За прошедшее время появлялись и новые заявления, сейчас в списке остались 1 578 человек, мы решили свыше 1,9 тысячи дел, остальное – другие региональные и международные организации, эксперты Международного трибунала по бывшей Югославии (МТБЮ), администрации на местах.
Наш механизм дал результаты, потому что был сформирован c мандатом ООН, в Рабочей группе председательствует МККК, от Белграда и Приштины включены делегации, в заседаниях на правах наблюдателей участвуют представители Международной комиссии по пропавшим без вести лицам (ICMP), ЕС, НАТО, ОБСЕ, члены семей пропавших, включая албанцев, сербов и других. За это время мы провели 55 заседаний, уверен, что это рабочий механизм, который может быть основан на месте любого конфликта локального характера. Это путь для двух сторон не встречаться один на один, что очень тяжело, но взаимодействовать при посреднике, который обладает полномочиями, как у Красного Креста. Мы обмениваемся информацией, договариваемся о мероприятиях, их динамике, проверке списков и предположительных мест гибели и захоронения, согласовываем проведение эксгумаций, передачу останков.
Когда начался конфликт на Украине, и появилась первая информация о пропавших там людях, я говорил, что посредством такого механизма международные организации могут разговаривать с Москвой и Киевом, чтобы отделить эту проблематику от других тем, сформировать органы, которые бы этим занимались, потому что у нас это дало результаты. Наши конфликты были меньших масштабов, но такими, что мы не могли решать эти проблемы иным путем, ведь, например, самопровозглашенное Косово для нас – не государство, мы не можем разговаривать с ними на равных, поэтому сформирована рабочая группа, не зависящая от их статуса.
– Отличается ли ваша работа в Боснии и Герцеговине и Хорватии от того, что вы делаете по Косово и Метохии?
– Особенностью является то, что Косово – не государство, и когда мы взаимодействуем с их структурами, для них они государственные, а для нас – нет. Возникают административные проблемы, они настаивают, что являются комиссией «правительства» Косово, требуют наличия на документах их герба и печати, что для нас абсолютно неприемлемо и были ситуации, когда мы вынуждены были долго договариваться, чтобы работать. А с Хорватией у нас есть межгосударственное соглашение, хотя они сейчас тормозят его реализацию по политическим причинам. В Боснии и Герцеговине есть директорат по пропавшим без вести, Черногория также сформировала свою комиссию, потому что есть определенное число их граждан, которые пропали в Косово и Метохии.
Например, в период 1991-1995 годов реки Сава и Дунай на территорию Сербии принесли 481 тело погибших из Боснии и Герцеговины и Хорватии. Наши власти тогда хоронили их по месту обнаружения как неустановленные лица. Мы с боснийскими и хорватскими коллегами позже все эти останки эксгумировали и свыше 300 человек идентифицировали и передали семьям.
Механизмы те же, процедуры эксгумации, идентификации, контакты с семьями – все то же самое или похожее. Поэтому у нас есть региональные механизмы, прошедшие здесь конфликты невозможно рассматривать по нынешним госграницам и административным линиям, мы тогда не сможем дать ответы на многие вопросы.
По Косово все работало эффективно, очень корректно, несмотря на многие вызовы, через которые мы и Приштина прошли за этот период, до прихода к власти (в марте 2021 косовоалбанского «премьера» – ред.) Альбина Курти. Он прервал эту работу, его механизмы такого типа не интересуют. Он занимается темами, которые, к сожалению, очень разрушительны, в центре его внимания изгнание сербских структур и самих сербов с территории Косово и Метохии, и получение всей власти, на которую он претендует. К сожалению, он перенес этот подход и на сферу, которая должна быть, прежде всего, цивилизованной и гуманитарной. Политикой и поиском виновных пусть занимаются другие, позвольте нам заниматься пропавшими без вести, помочь семьям найти своих сыновей, дочерей, мужей, отцов, братьев и сестер, родственников и друзей. Мы ищем как сербов, так и албанцев и представителей всех других народов. Недавно я был в городе Шкодер в Албании, где мы встретились с семьями косовских албанцев и сербов и проинформировали их о нашей работе, выслушали их мысли и просьбы, чтобы их выполнить.
В последние пять-шесть лет мы не были позваны ни на одну эксгумацию в Косово и Метохию, которая представляет интерес именно для нас. Курти блокировал этот процесс. У нас есть десятки запросов по конкретным участкам, с координатами, доказательствами, данными из отечественных и международных архивов, где, как мы считаем, есть останки сербов, но Приштина эти участки не открывает для работы и пока не предвидится, что их однажды откроет.
– Вы сказали, что список пропавших без вести в Косово и Метохии един для всех сторон и организаций?
– Да, без различий по национальному признаку, он утвержден по алфавитному именному порядку и согласован делегациями Белграда и Приштины, учет ведет МККК, мы сверяем данные и утверждаем их на заседаниях рабочей группы. Сейчас составляем план для новой встречи и один из пунктов – верификация списка. Это – живой механизм.
– Кто чаще всего оказывался жертвами в ходе конфликтов на территории бывшей Югославии?
– Чаще всего это местные мирные жители, ни в чем не виновные, с обеих сторон. Как правило тела участников боев забирают те, кто был вместе с ними и известно, кто погиб. Но мирные жители, погибшие в Косово, Боснии и Хорватии, оказались в одинаковой ситуации и не стоит сейчас делать различий между этими сербами, бошняками, хорватами, албанцами и остальными. Когда бои идут без ясной линии фронта, четко определенных правил ведения боевых действий, то мирные жители очень часто становятся, грубо говоря – сопутствующими потерями. Это тяжело, среди них дети, часто пожилые люди, которые не смогли покинуть свои дома и никому ничего не сделали, но пришли люди с оружием, убили их и бросили где-то.
Конечно, жалеют и военного, который был вооружен и погиб, горюет семья и близкие. Но он был с оружием и тот, кто был против него – тоже. А как быть с детьми, мирными жителями, людьми, которые в конфликте ни с кем не участвовали, но оказались виноваты в том, что принадлежат к определенной нации и живут на территории, с которой их хотят изгнать и уничтожить.
Можно провести параллели и с тем, что происходило в некоторых регионах на Украине перед началом СВО. И там были схожие процессы в отношении части населения, которая была виновата только в том, что живет на определенной территории и не поддерживает проводимую политику и национальную идентичность. Такова ситуация часто в мире, посмотрите на Палестину – свыше 90% жертв – мирные жители, это невинные жертвы.
– Суд за военные преступления над бывшими полевыми командирами Освободительной армии Косово (ОАК) в 1998-1999 годах во главе с косовским «экс-президентом» Хашимом Тачи сейчас подходит к завершению Гааге, каких итогов судебного разбирательства вы ожидаете?
– Считаю, что, в первую очередь, должно свершиться правосудие и удовлетворены семьи жертв. Cпецпрокуратура в Гааге (SPO) установила конкретные преступления и конкретных людей, которые были убиты. В обвинении также названы ответственные за это лица. В процессе представления доказательств сделано очень много, выступили новые свидетели, которые бесспорно подтвердили, что четверо обвиняемых несут ответственность за эти преступления. Думаю, что предложенное прокуратурой наказание в 45 лет тюрьмы для каждого обоснованно имеющимися доказательствами. Как все будет происходить далее, пока неизвестно, верю и надеюсь, что они будут осуждены, потому что верю в их виновность. Они несут ответственность, возглавляли так называемую ОАК, которую и США одно время официально считали террористической организацией. Они не могут избежать ответственности, мы и сегодня среди пропавших без вести 1 578 человек имеем 570 сербов и других неалбанцев, которые стали жертвами ОАК. Не говоря уже о ранее идентифицированных останках, мы нашли свыше 300 тел, которые передали семьям. Поэтому очень важно, чтобы приговор был вынесен, чтобы было ясно показано, что осуждаются и преступления над сербами.
В материалах спецсуда по Косово в Гааге 100 с небольшим человек установлены как жертвы. Мы проводили встречи с представителями SPO и предоставили им данные по всем пропавшим без вести из нашего списка. Международные представители ранее подтвердили существование 147 незаконных лагерей и тюрем ОАК, из них два на территории Албании, где содержались сербы и остальные неалбанцы и большинство содержавшихся там людей никогда не были найдены. Эти сведения не обработаны, сейчас есть возможность расширить список жертв. Если погибло более 2,5 тысяч сербов и других неалбанцев по данным после 10 июня 1999 года (подписание военно-технического соглашения о прекращении боевых действий – ред.), а этих четверых обвиняют за 100 жертв, это говорит о том, что правосудие наступило не для всех, и не все ответственные установлены. Очень важно, чтобы был осужден верх ОАК, таким образом будет названа организация, ответственная за преступления. Определенно, это не «освободительная армия» как они ее представляют и прославляют, это не национальные герои, а преступники, которые изгнали 250 тысяч сербов и других неалбанцев, разрушили церкви, монастыри и сейчас продолжают уничтожать, похитили и убили 2,5 тысячи человек.
Лично меня смущает, что обвинение не охватывает «Желтый дом» (предположительное место изъятия органов и убийства жертв – ред.) на севере Албании, место ужасных преступлений, которые должны быть в обвинительном акте, и должны быть собраны доказательства. Даже бывшая прокурор МТБЮ Карла дель Понте заявляла, что туда отвозили сербов и других неалбанцев, и продажа их органов велась из района города Буррели. Дель Понте можно назвать кем угодно, только не другом сербов, значит, эти вещи действительно происходили. Есть и другие материалы, которые мы в свое время передали докладчику Совета Европы Дику Марти. Наша задача – поиск пропавших без вести, и ясно, что часть их оказалась в Албании, но албанские власти не хотят начинать расследования, международные структуры тоже, хотя если там извлекали органы, где-то должны были остаться тела. Были попытки проведения там следствия представителями ООН и МТБЮ, но государство Албания им отказало. Парламент Албании 12 февраля этого года принял декларацию в поддержку полевых командиров ОАК и заявил об их «невиновности».
Можно проследить их логику, они защищают себя, но я с ней не согласен. Они – соучастники во всем этом, вооружении террористов, когда в 1997 году в Албании были волнения и разграблены военные склады, большинство этого оружия оказалось в Косово. В албанских городах Байрам-Цурри, Кукес, Тропоя и других были центры подготовки, там обучали террористов и забрасывали в Косово и Метохию. Они напрямую замешаны в событиях и отказывают в расследовании по «Желтому дому». И когда эта тема появилась, нынешний премьер Эди Рама был в кабинете министров. Не утверждаю, что он лично замешан, но, если ты правительстве, часть ответственности лежит на тебе.
– Было ли ранее обнаружено хотя бы одно тело со следами изъятия внутренних органов?
– Когда мы сейчас, четверть века спустя, обнаруживаем останки, можем идентифицировать их только по профилю ДНК, из фрагмента костей, как правило таза, извлекается образец. Предположительные родственники сдают анализ крови, и международная комиссия сопоставляет результаты, если они совпадают, тогда мы знаем, кому принадлежат останки.
– Это значит, что при эксгумации подтвердить изъятие органов невозможно?
– По прошествии такого периода времени невозможно. В некоторых случаях мы даже знаем ход событий, что погибшие были убиты из огнестрельного оружия, но, если пуля не задела кость, мы никак не можем подтвердить причину смерти. В 2019 году в районе Джяковицы мы обследовали бункер, в который были брошены тела двух сербских семей. Данные об этом оставил еще итальянский контингент сил НАТО в 1999 году, и никто этим не занимался. Мы отправились туда и нашли семь тел, сербскую семью Шутакович из пяти человек: отец, мать и трое несовершеннолетних сыновей и супругов Петрович. Они были убиты выстрелами в голову. Это доказано — преступление совершено таким образом, как казнь. В черепах отверстия от пуль и экспертиза легко установила, но, если бы пули прошли через ткани тела или были изъяты органы, никаких следов бы не осталось.
– Исследователи находят в документах по делу Джеффри Эпштейна указания на то, что до 80% девушек и детей, оказавшихся в рабстве, поступили из Восточной Европы и Балкан. Сталкивались ли вы в своей работе с такими фактами?
– Непосредственно с этими фактами мы не сталкивались, это не наша область – торговля живыми людьми. Хотя информацией о пропавших лицах мы делимся с правоохранительными структурами и прокуратурой по военным преступлениям.
Но одна из причин того, что не проведено следствие по «Желтому дому» заключается в том, что во всех конфликтах подобного рода действуют монстры, которые занимаются этим. В свое время западные СМИ писали, что в этом месте в Албании оказалось и некоторое число женщин из стран Восточной Европы и экс-СССР. Но расследования нет, потому что, если это подтвердится, выяснится, что изъятые органы предназначались не для Сербии, Косово и Метохии и стран региона, но транспортировались самолетами туда, где у кого-то было достаточно много денег, чтобы покупать органы невинных жертв.
То, что читаем о событиях на острове Эпштейна про несчастных детей, которых неизвестно кто и как туда доставлял, вызвано не только тем, что есть люди, готовые это делать, но и тем, что у кого-то есть средства и механизмы, чтобы это функционировало. Это серьезная проблема любого общества, но в условиях вооруженных конфликтов это легче всего организовать и скрыть.
– Вы сами родились, жили и работали в Косово и Метохии, что за люди обвиняются в таких жестоких преступлениях, вам приходилось сталкиваться с ними или вести переговоры?
– Я всю жизнь провел с албанцами, моими соседями, у меня и сейчас среди них много друзей. Но эта группа людей, которые сейчас в Гааге, а также (экс-премьер и бывший полевой командир Рамуш – ред.) Харадинай, они уже тогда были выделены из своей среды. Их обучали в Швейцарии, Бельгии, ФРГ, Франции, США, Великобритании, в Албании были центры подготовки, и они готовились ко всему этому. Те, кто жили рядом со мной, не были такими, наш дом стоял между двумя албанскими, и у нас с ними и сербами вокруг были нормальные отношения, ни одной проблемы.
Поэтому я выступаю за то, чтобы были четко названы ответственные за преступления. Будь то серб, албанец, бошняк или хорват, у него есть имя и фамилия, и его национальная принадлежность не значит, что вся нация такова. Не нация позволила ему совершать преступления, а политика, конкретная ситуация, возможности, командное положение. Но центры на Западе – генераторы распада Югославии, пытаются представить одних из нас плохими, других хорошими. Преступления были, преступники среди нас: в Загребе, Сараево, Приштине, они есть и у нас, и путь к оздоровлению общества и совместному будущему в том, чтобы установить их, осудить и отделить их личную ответственность от народа.
– Были ли в вашей работе случаи обнаружения живых пропавших без вести?
– Да, были и такие немногочисленные случаи. Для заявления о пропаже без вести в ходе конфликта достаточно позвонить в Международный комитет Красного Креста и сказать, что пропал конкретный человек, они возьмут данные и внесут в список. Через какое-то время человек может объявиться в Белграде, Германии, Австралии. При таких конфликтах невозможно проконтролировать все события и перемещения. Есть случаи, когда люди, находясь в зоне конфликта не могли связаться с семьями и только потом выходили на связь. Никто не откажется принять заявление о пропаже лица без вести сразу, но верификация и подтверждение требует времени. Поэтому мы каждое имя в нашем списке подтверждаем с семьей, они предоставляют данные о месте пропажи, обстоятельствах, приметах этого лица вплоть до самых мелких.
Буду искренним, после стольких лет со времен конфликта шансы найти человека живым не очень велики. Мы говорим об этом семьям, и они отдают себе в этом отчет. Но близким нужно знать, где находится тело, и мы этим занимаемся, исследуем участки, копаем, множество действий проводим, чтобы найти останки, идентифицировать и передать семьям. Поэтому наши сотрудники и сотрудницы участвуют в эксгумациях и идентификациях.
Обнаруженные тела проходят в документах как неустановленные лица, но, когда профиль ДНК совпадает с родственниками, они обретают имя и фамилию, останки передаются семьям и их хоронят со священником или ходжей, по своим обычаям, и тут их история пропавших без вести завершается.
Источник: РИА